ПОДРАМОК
Фальшив последний путь молоковоза.
На перекрестке – медлит светофор.
Дыханье студенистого мороза
устремлено в магнитофонный сор.Эмалированных зрачков прохлада
расплющена и блекла, как всегда,
и продувного ветра автострада
летит, как расщепленная вода.На клей похожий город – на подъеме.
Его бы класть, как тинные мазки,
и вот уже на самом дальнем доме
глядится ночь в зеркальные куски.Стоит заглохший пар. Легко и косо
к реке стремится колыбельный грунт.
Вот-вот винты протяжного разброса
сквозь свет дистиллированный мелькнут.И в заданном затишье ресторана,
обрушенном в распотрошенный лак,
чуть виден след продрогшего тумана
и автокар, снующий кое-как.
* * *
В квартиру она в акваланге входила,
садилась на стул у прилавка.
В провал сразу поданы были чернила
и в блюдце увязнувший Кафка.Но в миг, когда в кухне рассыпан был иней,
ты снять бы сумел, словно маску,
с нее ледяные карманы от линий,
где цвет не найти и раскраску.Ты их бы убрал, как в экране помехи,
но ветром захлопнуло створки.
Она не простила тебя за огрехи
и вышла в дверные распорки.В автобус входила она в акваланге,
и знали стоявшие люди,
что мчат с ее глаз удивленные штанги
и что-то мерцает в сосуде.***
Тени излом двоится...
Мчится большая птица,
в воздухе, полном втулок,
желобом, полным чудес,
мчится трамвай в проулок.
Как водяной разрез,
слабо мерцают вещи,
ясень разбит на клещи.
Прямо меж рельсов впалых
обруч стоит голубой.
В этих пустых кварталах
встретимся мы с тобой.* * *
Когда ты свяжешь в плоскость мотыльков,
возьмешь стрекоз, трепещущих в квадратах,
пошлешь в рассвет стеклянных пауков
и кончишь на тенях продолговатыхбольшое поле, выбранное в рост,
ты можешь оставаться в мире прежнем
и знать, что свет от леденящих звезд
летит в твои глаза по влажным стержням,а их никто не видит в пустоте,
что в лодке, полной выстланного ила,
ты в эту ночь приблизился к черте,
где от огней тебя всегда знобило!* * *
Он заполнен хворостом, ватою и глиной,
и когда по компасу держит путь он в мрак,
издали он кажется на воде периной,
а вблизи лучи его рвут под ним гамак.В цвет листвы над скалами выкрашен автобус,
он – его смещение на большом стекле,
где прямые линии улетели в полюс,
а другие линии ринулись к земле.Это так устроены длинные бульвары,
шум какой-то сводчатый и крахмальный звон,
но ему мерещатся прежние кошмары
и один-единственный треснутый перрон.Мир вокруг шевелится, плавает, как лупа,
но ему не хочется общей чистоты.
Он еще меняется и двоится скупо,
и его разрушенным повстречаешь ты.* * *
Меня привлек однажды маленький дозатор,
а в нашем языке ему названья нет,
хоть он похож на ослепленный эскалатор
и на промчавшийся со скоростью балет.Его проекцию на лестничной площадке
с успехом рассмотреть я смог бы в холода,
но изнутри он сором, мягким, как прокладки,
и гнилью порванной заполнен навсегда.На глобус он похож при пасмурной погоде,
и не придешь в него, как в радостный забой,
но что-то смелое открылось мне в народе,
когда тебя я встретил и пошел с тобой.Не страшен мне теперь таинственный дозатор.
Он больше целый мир в себя не заберет!
С тобою я нашел спокойный элеватор
и прямо в цель пустил продрогший самолет.ИНФАНТИЛЬНАЯ ЭЛЕГИЯ
Я того не помню, что забыть пытаюсь!
Долго-долго я не вспоминал нигде,
как в провал уходит проволочный парус
по фундаментальной и прямой воде.Долго я любил смотреть на медианы
земляных и размывающих углов.
Милые замаринованные страны,
горы, где орлы находят общий кров,да стекольный ветер третьей параллели –
вот полночный реквизит застылых снов.
При моей судьбе еще не повзрослели
азафен и среднеазиатский плов.Контур колебательный и разгородки
одинаково мне пели ни о ком.
С ранних лет я по разрушенной проводке
не стучал под вечер длинным молотком.Я любил стоять под липами у парка
и мотоциклистов с флагами встречать.
Здесь любая приблизительная арка
сломанному вихрю не была под стать.Я считал вагоны мчащихся составов,
и с гудящим трансформатором, как в стык,
в связь входя, при помощи старинных нравов
уяснял его пришпиленный язык.Арматура горизонта постарела,
и давно сорвались с мест, кружась вверху,
потерявшие по азимуту дело
листья, втянутые в общую труху.Их, как скрепки, рассекают самолеты,
и в разрывы, где не существует звезд,
полый лес несет условные пустоты
и повторные просветы ярких гнезд.На болотистой и длинненькой основе
день грядущий не увидеть мне сполна.
Тем не менее в зависимом покрове
амплитуда n + n – верна.С белым хлебом яблоки, чехол в овале
и валентный ужас связи на плаву, –
всадники с прожекторами не скрывали
уровень придавленной воды во рву.Сахар колотый, большие мандарины
и хромой мазут раскинутой травы –
вот живая партия для мандолины
и застуженного центра синевы.Обо мне ли это ? Что же я без крови
чувствую повсюду: дальше мне нельзя.
Далеко, в каком-нибудь дверном Ростове,
жизнь другая. Подпевая и скользя,времени она не тратит больше даром,
и в угарный рай космических высот
устремляется таинственным скаляром
и летит, летит в серебряный восход.С левым, с левым облака летят уклоном,
как в какой-то динамической дыре,
и давно им надоела под балконом
обветшалая ракета во дворе.ПОДВАЛ
Ты обут в фарфоровые валенки,
он обут в сырые баклажаны.
Вас встречает свет сигнально-аленький
и водою хлещущие краны.Завернули за угол вы лестничный,
чтоб открылась новая дорога.
Ты ступаешь маленькой помещицей,
он стоит и медлит у порога.Словно тир какой-то засекреченный,
лег проход осенний перед вами.
Чтоб зиять прямой и гладкой трещиной,
он скользит в продолговатой яме.Вы идете по тропинке узенькой.
Блещет пол, разбитый на программы.
Где-то раздается школьной музыкой
то, что в этот миг легло на рамы.В ваши лица бьют пустые лампочки,
а вдоль стен пылятся транспаранты.
Вам бы тут не помешали тапочки
и учебник облачной Веданты.В коридор меж равными проемами,
под экран, в конце стоящий хмуро,
вас ввела с усильями огромными
пасмурного дня клавиатура.Наконец мы очутились в комнате,
где известка вместе с штукатуркой.
Напевая, вы невольно вторите
ветру с его нищенской мазуркой.Так поют различные пробоины,
а когда на стулья вы садитесь,
слышно, как по-старому настроены
моряки и полотняный витязь.Только телевизор, как пристанище,
а на нем – мечтательные кружки.
Создает он легкое пожарище
и трещит, как сомкнутые стружки.Тихо, тихо в небесах заплаканных.
Как герой в усвоенном рассказе,
дом стоит в пустых стеклянных клапанах,
дом, раскрученный по старой фазе.Словно тучи в целлофане, плоскости,
глухо разъезжаются на север,
и чуть слышен в тишине, как в хворосте,
на весу работающий плеер.* * *
Я юность свою ненавижу с начала ее до конца,
а молодость – не приходила.
Смотри, как ненастную осень в дорожной лачуге купца
в густые одели белила.Я знаю на память воздушно-туманный ее каталог,
но как мне учитывать память,
когда расположенный дождь и его шаровой городок
мне мир не помогут исправить?
За ними сосуды на спицах проносят свои облака,
маяк не имеет объема,
земельно-соломенной кажется дверь от слепого крючка
и что-то, как солнце, знакомо.В соборе опутанный маятник собственный слушает взмах,
и мне в колыбельном покое
мерещится Шартр и Руан, и Французской республики крах,
и что-то святое такое.Я юность свою ненавижу... Да, это действительно так!
Но жизнь-то ко мне не входила.
И снова с женою в кино направляется нежный дурак,
и льются густые белила.* * *
Замазку на окнах не смоешь водой,
а пол – из песка и графита.
Льют мимо мучительный свет шерстяной
два города – метеорита.Тигрята и козы – на зябком лугу
и гулкий простор застекленный...
И вижу я, как зеленеют в кругу
гнилые, прогорклые клены.Пружины я вижу который уж год,
одни голубые пружины,
и рушится, рушится за небосвод
дорога из мокнущей глины.В хлопчатобумажном разрезе – дома.
Туда же уходит прохлада,
и сводит меня постепенно с ума
прощальная песня распада.* * *
Будка телефонная полна привидениями:
Сталин разливает вкусный прохладный чай,
Сталин II играет на флейте,
Федин углубился в чтение бумаги из-под папирос,
графиня в покрытом крупными кленовыми листьями макинтоше
закусывает труху от морских бочек абрикосами и вспоминает
Верджинию По.
В косых лучах солнца как-то членораздельно и ясно стоят капуцыны.
Хлопнешь дверью в такой будки на Проспекте Мира –
сразу снег на тебя повалит вяленый,
водоросли войлочные затмят белый свет,
детским кубарем прорежется сердце.МОРАНА
Она осталась на грязи пустой дороги,
и в обе стороны летели от нее
два тусклых поезда, разбросанных в тревоге,
и мчалось в горизонт меж ними воронье.Они смещались в острый угол меж собою,
и были врезаны в него меж корпусов
проселки и дома над гладкою рекою
и в лес ушедший город, суженный с концов.Туда с разгона мчались тучи по полянам,
и с ясным ужасом я понял, что ко мне
она в застылом платье, белом и стеклянном,
давно сама собой сдвигалась в тишине.* * *
Один квадрант окна горит, как праздных веток шмель,
другой – возникший мотоцикл приблизит, как зеркалка,
на третьем – день и ночь из мглистых льдинок карамель,
четвертый – чуть разбит, и в трещины набилась галька.Иллюминатор мира! Мы на самом дне живем.
Здесь многокамерны леса, продолженные ветром,
и воздух – только море, громкое сухим дождем,
когда рассвет и несколько колосьев над конвертом.Над уровнем любого моря точки счастья есть.
Ты чтишь их. Даже звезды остаются – на востоке.
В разноволосых струях – ты, и чужестранка – месть
тебе диктует эти застекляющие строки.* * *
Зажженный свет, как легкие колечки,
где ангелы его по чертежам
сближают на цепях кружащиеся свечки
и в светло-красный не стремятся храм,но опрокинутым соцветием огромным
висит над ними дождь в пространстве темном.
Лишь ты не держишь свечку на площадке,
и пламени сломавшийся флажок
к окну не рвет сквозняк исправленной укладки
и вниз в прямой не крутит лепесток.Ты слышишь, как от ветра дверь стучит входная,
и плачешь, ничего не понимая!
 |
В "Симбиоз" |