Андрей Рубцов
ПРЕДМЕТЫ ОБИХОДА

Роман

поСВЕщаеТся АвтоРУ

Телефон только что поставили, номер я еще не успел никому сообщить, и поэтому звонок явился полной неожиданностью. «Алло, Саша?». Женщина. «А кто вы?» «Давай лучше на ты.» Лет 16-18 (значит, 21). «Вы меня знаете?» «Ты. – Зови меня просто Ты. А я буду звать тебя Саша. Пока.» Гудки. Голос приятный не то слово. НО чей? Я долго и тщетно перебирал знакомых, заснять не удавалось. Успокаивало лишь «я буду тебя звать» – значит, еще...

Вставать не хотелось. Телефон искрился новизной и притягивал к себе. Я обзвонил всех, сообщая свой номер. Это длилось весьма долго – до тех пор, пока не встретился взглядом с часами.
Время, время-то – бежать пора! Наспех побрился, порезав подбородок, кофе обжег, в сигарете завоняла какая-то гадость. Кинул ее в чашку, схватил бутылку, завязал на горлышке пышный бает и ринулся в наружу.

Кое-как удалось втиснуться в троллейбус, который толчками, гремя и скрипя, повез меня будто-бы на день рождения приятеля. Женщина, стоявшая на нижней ступеньке, горячо дышала в пах. «Хоть бы минетом догадалась побаловать, – дерзко подумалось мне, – хотя для этой цели лучше бы подошла голодная и беззубая старушка из Дома для престарелых. Да и умерла бы от оргазма.» Женщина с нижней ступеньки чему-то улыбнулась и запачкала мои штаны помадой и слюной, так как троллейбус дернулся и раздвинул двери. Толкнув женщину лобком, я вновь оказался в наруже.

Отовсюду смотрел на меня Вождь с крестьянской хитринкой в свинячьих глазках. (В. Леви. Искусство быть другим. – В.И. Ленин. Искусство быть рядом.)

Приятель одобрительно заурчал рот виде бутылки и проводил в комнату. Народ был явно не весь, знакомый поэт потащил меня к дивану, усадил рядом с собой и налил водки. Когда я выпил, он неожиданно выкрикнул: «Ну, Сашок, ямбани-ка им чего-нибудь анапиздом!» и все напряженно замолчали, уставившись на нас. Пришлось налить себе еще и очень очень медленно медленно пить, подолгу полоща во рту каждый глоток. К концу действа все поотворачивались и тишина вновь заполнилась.
Постепенно все гости собрались. Расселись кто где с бокалами. Последней из пришедших пришлось сесть в гинекологическое кресло, причем залезала она на него с такой рожей, что стало очевидно, что это место она выбрала бы даже если были свободными и другие. Я внимательно ощупал взглядом имеющихся женщин, но вчерашней моей абонентки здесь явно не было.
Хозяин сновал туда-сюда, услужливо подливая и не принимая участия в завязавшихся беседах. Когда речь приглашенных стала весьма громкой м бойкой, он долил всем и попросил внимания. Пипл стих.

–Господа и женщины! – высокопарно начал он, – сегодня я пригласил вас не столько ради дня рождения, сколько затем, чтобы впервые продемонстрировать коллекцию, которая отнимает все мое свободное время уже много лет. Собрать ее стоило немалых усилий. Вы и вообразить себе не можете, сколько оскорблений и унижений мною испытано. Этого не хочется вспоминать. Но я счастлив – коллекцию эту смело можно назвать уникальной. Возможно, вам она покажется несколько странной, но вы – мои друзья, а меж друзей не должно быть недосказанностей. Заранее прошу извинить меня, если...

–Да хватит расшаркиваться!

– Свои же все.

– Ладно, – сказал он и нажал кнопку магнитофона. Несколько человек тут же поперхнулись, другие повскакивали, кто-то захохотал, а один сжал кулаки. Двадцатипятиваттные колонки изрыгивали звуки газоизвержений во всем их мыслимом многообразии. Были здесь попукивания и припердывания, нечто, похожее на патологический смех и изнурительное дребезжание; маленькие дробинки выхлопов детского пневматического ружья и удары басового барабана; то неуловимое, что описывает замысловатое слово «взбзднуть» и грохоты артиллерийских орудий...

Хозяин светился изнутри, расплывшись в самой интимной и трогательной улыбке из всех, на которые были способны его душа и мускулатура лица.
А колонки неистовали и неистовали, воздух густел и наполнялся запахами и некуда было скрыться...


Еще из лифта я услышал надрывающийся телефон. Ключ долго не попадал в замок, в квартиру я ворвался весь мокрый. Телефон готов был уже кончить.

– Понос у тебя что ли?

– Ты, Иринк?

– Тоня мне сегодня рассказала. К ней пришла соседка с вопросом: «где лечат от онанизма»?

– Ну и где же?

– Короче, ее отец, за семьдесят уже, лежит у нас в «травме». Было у них какое-то празднество. Ну а потом легли спать, и черт дернул ее мужа в туалет пойти.

– И?

– А там стоит дочка и девочка гостей, лет по 5 им, а дед перед ними онанирует. Ну и муж его так отметелил, что тот теперь в «травме» у нас лежит. Муж говорит: «Все равно пришибу, когда из больницы выйдет.» Представляешь?

– Вот вель как несправедливо жизнь устроена. Он ведь кровь, наверное, за них на ВОВе проливал, труда, может быть, ветеран. И сам-то умрет уж скоро. Да и с девочками ничего ведь не случилось, им даже любопытно, видимо, было. Чего ж так строго-то? У каждого – маленькие свои радости. Что же, будем всех последнего лишать? – Лично мне жалко дедушку.

– Дурак! Гудки. Повесил – зазвонило – поднял.

– Ну, что еще ты имеешь против дедушки? – Какого дедушки, Саш? – пробежало по телу мурашками. Это была Ты.

– Ты?

– Как слышишь. Как дела?

– Да ничего. Ходил слушать коллекцию одного меломана.

– Ой, как интересно. Расскажи.

– Это слышать надо. У меня так не получится. Скажи-ка лучше, как тебя все-таки зовут.

– Я же сказала, зови меня Ты.

– Мне так не очень-то в кайф.

– Да ну?!

– Ну да. Давай лучше встретимся.

– Это невозможно.

– Ну номер хотя бы (Все же ключ к идентификации).

– Ничего не получится. Звонить могу только я.

Я взбесился и метнул трубку на аппарат. Какая-то соплячка корчит из себя непонятно что, а ты, как пацан, должен заискивать и выуживать информацию. Телефон зазвонил опят, но я твердо решил не подходить и начал мерить диагональ комнаты, что-то зло бормоча под нос. Диагональ имела одну и ту же длину в обоих направлениях при каждом замере. Это раздражало неописуемо. И манил телефон. Не выдержав, я пошел в кабак, где довольно скоро снял некую Ф.И., причем Ф. Она открыла сама без видимой причины. В кабаке долго оставаться было невозможно из-за Светки Соколовой, монопольно захватившей пространство и время. И мы с Ф.И. двинули ко мне убивать ночь. И долго расстреливали, топили, вешали, душили, распинали и расчленяли, глушили, давили, раскатывали, взрывали и закапывали, и стирали в порошок и с лица земли эту неумирающую ночь, и, растратив последние силы, сдались.


Утро приветствовало отсутствием эрекции, болью в голове и запахом секрета незнакомой женщины на пальцах. В ванной рассмотреть свою рожу мешал номер телефона, выведенный помадой на зеркале.

В пивнухе я встретил соседа с мускулистой шеей и мутным взглядом. Спустя два часа неизвестно зачем взял у него кассету с опаскудившей вчера песней.

Дома, закурив, пододвинул магнитофон и набрал номер, сообщенный зеркалом.

– Говорите.

– Не могли бы вы соединить меня с Ф.И.?

– Навсегда? Хи. Минуточку.
..............................

– Да.

Щелк
        «Розовые розы
        Светке Соколовой (2р.)
        Однокласснице мое-ей!!!..»

– Очень мило. Ты?

– Я.

– Добрый день.

– Добрый день.

– Ну и...?

Повесил трубку.

В книге писали: «Романтическая любовь характеризуется чрезмерным увлечением объектом любви с использованием сознательно ограниченного набора доступных восприятию качеств, которые рассматриваются как средство для достижения каких-то высоких целей. В процессе отбора доступных средств и определения конечных высоких целей присутствует также систематическая неспособность определить нужность доступных восприятию качеств, а также определить степень возможности достижения идеалов при наличии выбранного набора средств и уже имеющихся результатов.

Исследование романтической любви поможет нам заглянуть в суть общего процесса включения нового в систему взаимодействующих переменных величин. Новое, однако, способно функционировать лишь в открытой системе, характеризующейся достаточной неопределенностью, где переменные величины не во всем еще функционально закреплены, а в системе существуют бреши, всегда готовые к заполнению чем-то новым. В закрытой системе, где все объективные функции и переменные величины должны быть строго подогнаны для достижения стабильности и жизнестойкости, изменения значимости некоторых переменных величин посредством романтической идеализации могут оказаться дисфункциональными, если они представляют собой остаточные реакции на творческую комбинацию переменных величин в открытой системе...»


Проснувшись, протянул руку и взял яблоко. Мякоть принялась было замещать гадостный привкус во рту, но вспомнив, что этот фрукт – символ материнской груди, отбросил его в сторону. Протяну руку еще раз, обнаружил помидор, но память ехидно шепнула про «поммо-д-аморе» – «яблоко любви», во рту стало гаже, чем при пробуждении и пришлось идти чистить зубы. Губная помада с зеркала как-то сама собою исчезла.

Телевизор сообщил, что страну совковых лопат и счетных машин «Феликс» продолжает лихорадить. Правительство в очередной раз дало маху, ударило мордой в грязь, не вышло рылом, обмишурилось и объегорилось, слепило горбатого. Обсуждался доклад о плановом росте рейтинга.



В кафе поэты и лабухи, актеры и фотографы, стукачи и педерасты и девочки и девочки и девочки обсуждали блестящие выкладки Курехина, с изящной простотой, соотносимой с простотой окропления мочою двух пальцев, доказывавших, что Вождь был грибом. Не желая останавливаться на достигнутом, кафейная коллективная мысль разрабатывала жилу далее, неуклонно приближаясь к истине: Он был фаллосом (форма гриба; почти полное отсутствие волосяного покрова; наличие головки; возбуждающее действие, оказываемое на массы; оргазмичность октябрьских событий: траханье бесчисленных миллионов; Культ Фаллоса, насаждаемый при посредстве бесчисленных Идолов). Лишь один человек не принимал участия в дискуссии, сидя в углу и старательно что-то выпиливая на скрипке. (Предназначение его остается неизвестным и появление в этом произведении объясняется лишь недосмотром, за что Автор и приносит свои извинения).

Вскоре я заметил, что давно уже шарю по лицам девочек и вычленяю их голоса из общего гомона, чтобы нащупать Ты, червячком внедрившуюся в мою подкорку. Этот внутричерепной зуд не отпускал и надо, надо было от него избавиться.



Дома, сев за стол и нанеся на белый лист черную точку, я уперся в нее взглядом, обхватив руками виски: «Ты меня не интересуешь. Я не хочу отвечать на Твои звонки. Я не хочу тебя слышать. Ты – ничто. Ты не интересуешь меня. Тебя просто нет.» Немного успокоившись, отключил телефон и закурил сигарету. Телефон зазвонил, что застало врасплох и заставило снять трубку. Это была Ты.

– Зря ты так на меня, Саша. Я правда не могу с тобой встретиться. Но, если хочешь, могу описать свою внешность, чтобы тебе было проще.

– Сделай одолжение, – оставалось мне.

– Овал лица как у женщины с 12-й страницы журнала такого-то, номер, год; губы – в том же номере того же журнала года, страница такая-то; глаза – как в другом журнале номера года страница такая-то, но карие; нос, брови, подбородок, фигура, но грудь чуть больше, а ноги чуть длиннее, блондинка само собой.

И гудки, гудки, гудки... Что же это что такое происходит, когда если вдруг какой-то там телефон – этот безобидный предмет обихода – настолько завладевает мною и выбивает из колеи совершенно неописуемо, гадина и стервь такая, я бы сказал мать? – В растерянности я включил радио и оттуда немедленно выпрыгнул популярнейший певец, принялся самодовольно скакать по столу и распевать что-то несусветное про розы. Я стал ловить его стаканом, но сконцентрировать и скоординировать действия все как-то не удавалось, он был энергичнее и ловчее. Наконец, уже на кухне, я все-таки накрыл его и стало значительно тише. На всякий случай опустил сверху банку, а на банку – ведро и, едва справляясь с дрожью, ринулся в библиотеку.

Из читального зала выгнать меня удалось лишь тогда, когда образ Ты плотно закрепился в сознании.



(В этом месте Автор, руководствуясь чувством милосердия по отношению к читателю, опускает 186 страниц текста, на которых повествуется о том, как постепенно герой сводит на нет посещение весьма любимой им ранее наружи и в ожидании Ты входит в более близкие отношения с предметами обихода, на что последние идут весьма охотно, опускаясь порой до совершенно неприличных фамильярностей, прямо как фамы какие-то. Проходит несколько дней. Ты не появляется и героя начинает мучить комплекс вины – может, зря я позволил называть себя Сашей, – думает он, а настоящее имя его, между прочим, Савл. Напряжение ожидания жутким жужжанием жжет внезапно обнаружившееся сердце героя и доходит до критической точки.)

Ночь выстрелила истеричным звонком отключенного телефона и жарким дыханием в трубке:

– Саша...

– Ты...

– Какие у тебя мягкие губы, милый, – и я почувствовал нёбом её дрожащий язычок
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я целовал ее душистые волосы и терпкие волосы подмышек, нейтральные волосики ног и пряный шелк лобка, блуждал языком по закоулкам и тупичкам ушных раковин, ключиц, изгибу шеи, по бархатистой коже «кошачьего места» и нервному столбу позвоночника, мимоходом миновал ищущий рот, касался отзывчивых (Саша, милый!) сосков и ложбинки (Сашенька!) груди, грел холодность (Саашенька) пупка и вздрагивающие (ооох) сгибы суставов, нежность про(мамочка моя)межности и (миилый) неописуе(мооой)мое с тихо тихо медленным медленным не спеши потихоооооонечку приближением к нервному клубочку

криком истязаемой кошки взорвалась трубка, с треском вылетела мембрана, выдавленная комком слизи и очередь мощных залпов моего Вождя вдребезги разнесла корпус и номерной диск телефона

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Утро загнало в туалет и (еле успел) кинуло на унитаз. По трубе некрасивым эхом пронеслось и смолкло. Закончив и встав, я увидел, что внизу, по грудь в воде, стоит соседка из верхней квартиры и широко отрытыми глазами с ужасом смотрит на меня. Испуганный поток закрутил ее в водовороте и унес познавать эзотерику муниципальных коммуникаций.

По телевизору показывали «Вокруг света». Крокодил вывалился на пол и пополз по паласу. Крокодил был не особенно большой, сантиметров около тридцати. Доползя до дивана, он принялся грызть оставленный мною тапок. «Брысь!» – закричал возмущенный я, брезгливо схватил его за хвост и бросил на стол Сенкевичу, схватившемуся за голову.

Рябь, заставка, извиняющийся диктор.

По другому каналу шла прямая трансляция сессии Верховного Совета, который довольно легко удалось извлечь. Никаких особых целей, кроме познавательных, я не преследовал – просто хотелось рассмотреть их получше, ущипнуть и пощупать. Когда они наскучили, я аккуратно поместил их в ящик, в котором уже показывали новости. Возможно я ошибаюсь, но показалось, что в тот момент что-то там у них сместилось со временем. Впрочем, это могло произойти и раньше.

На кухне споткнулся о стоявшее вверх дном ведро и оттуда пахнуло какой-то гадостью. Забытый певец препоганейше разлагался и пришлось выкинуть его в форточку.

Какой-то непонятный шум доносился из холодильника. Я открыл дверцу. Шум усилился. Внутри никого не было. «Морозилка!» – сообразил я. Приоткрыл и в ужасе захлопнул – там оленеводы стреляли оленей. «Ты! – вспомнил и понял я. – Ты же где-то в телефоне!» и ринулся к аппарату – искать утерянное в разломанных проводках и детальках.

---

Рекомендации по адаптации. Недостающие в произведении описания природы, длинноты и французские диалоги Автор рекомендует читателю добавлять из шедевров Пришвина, Тургенева и графа Толстого по свойственному ему (читателю) вкусу.

16-25 февраля 1991

В "Симбиоз"