Витя так и не понял, наяву ли он чуть не согрешил
со своей матерью, Викторией Андреевной, или это
опять ему приснилось. Ранним субботним утром он
проснулся с не очень сильного похмелья. В комнате
было тихо - видимо, мать пошла в магазин к
открытию, Чтобы оживиться, Витя попытался думать
о женщинах, но о них как-то не думалось.
Он ватно пошел в ванную и в коридорном зеркале
увидел лицо - воспаленно-помолодевшее, с красными,
как после секса, губами. Витя принял душ и лег
опять в постель. Стало легче, теплей, что-то
скрипнуло, еще раз скрипнуло, и рядом вдруг
оказалась его мать, Виктория Андреевна. С
чувством смущения и слабого возбуждения (как
будто это бывало и раньше) Витя гладил ее ногу и
около самого грехопадения вдруг дернулся и
заснул довольный, что почти ничего не случилось.
Во внутреннем сне из их комнаты, голого
гостиничного номера, выходили южанки с
чемоданами. Когда дверь за южанками закрылась,
Витя подошел к открытому окну и выглянул наружу.
Набережной не было. Широкая синяя река
неприступного вида лежала прямо под окнами. С
высоты трех этажей видны были плевки и окурки.
Вите стало противно, но он сам плюнул в воду,
отошел от окна и проснулся. Виктория Андреевна
убирала со стола. Она складывала кусочки сыра и
заворачивала их в желтоватую магазинную бумагу.
Лицо и прическа у нее были очень твердые. Витя
опять подумал, что нищета их не денежная. Мать
смахнула крошки со скатерти в ладонь и вышла из
комнаты. Шикнул ее плащ, стукнула дверная собачка.
Витя встал и, ударившись плечом о край
югославской стенки, подошел к столу. На почти
чистой скатерти лежала записка:
Витя! Борщ на окне, кабачки в эм. кастрюльке в
холодильнике.
Купи хлеба. Не задерживайся поздно, если уйдешь.
Мне нужно с тобой поговорить.
«Эх»,- подумал Витя. Он оделся, с удовольствием
нащупал в кармане монету рубль, сунул к рублю
записку и вышел на улицу.
Уже заржавели стручки акаций; у метро стояли
бабки- цветочницы и прекрасный запах флоксов
опережал наступление осени. Витя повернул за
угол и ускорил шаги при виде пивного
столпотворения. Он включился в очередь и зажил с
ней. Те, что стояли поближе к желанному, хмуро и
молча смотрели, как урла лезет без очереди,
дальние, около Вити, заводили разговоры с
незнакомыми соседями, смеялись сними и парило в
этом общении хваленое, легче воздуха, душевное
братство людей, которым на все наплевать и ничего
не жаль.
Когда Витя, наконец, заглянул в окно, шпана опять
поперла без очереди, но хозяйка закричала:
«Валька! Подержи своих дружков! Будешь
хулиганить - на завод не устрою!»,- и Вите
досталось пиво. Он сел на поребрик и решил
обдумать грядущий разговор с матерью, но мысли
пошли воронкой: скушное вчерашнее веселье -
почему не пришла ? - отец и финские вещи - Наташа -
вчерашние разговоры - Витя встал, отдал парню
кружку и пошел в сторону Наташиного дома, чтобы
не выдумывать, куда идти, а так, вообще.
Черный пудель в прихожей кинулся ему на грудь,
как жена из фильма кидается на грудь приехавшему
на побывку мужу. Наташа одернула пса так зло, ее
треугольное лицо было так неподвижно, на кухне
она так отчетливо села и вперилась в календарь,
вместо того, чтобы ставить чайник - что
объяснение разразилось быстро, и оказалось:
Виктория Андреевна подошла вчера к телефону и в
ответ на: «Здравствуйте, это Наташа»,- спросила:
«Какая именно?». Витя успокоил свою девушку, как
сумел, обещал, что поговорит с матерью и насчет
обмена, очередь в винном не ужасала, и по дороге
домой, в темноте, холод чувствовался отстраненно,
потому что хмель еще не прошел.
Ключ долго царапал скважину замка. Виктория
Андреевна положила на стол спицы, связанную
серенькую полосочку и понюхала воздух. Горела
только настольная лампа. Витя и его мать ругались
без жестов, этой четкой привилегии рабочих, и
тени на стене почти не двигались. И сказанное не
двигалось, как дым в комнате, где много дыма и нет
тяги.
Витя рычал, что нужно скорей, скорей, скорей
меняться, а мать отвечала, что он должен
подождать; сын кричал, что ждать не может, на что
мать возражала, что спиться он всегда успеет, не
надо спешить, на что Витя шипел, что мать не дает
ему житья, из-за этого он и пьет, что она какого-то
пса лезет в его дела, врет по телефону, на что мать
посоветовала дорогому сыну не врать, упорядочить
свои любовные дела и не шляться, а заняться, как
она, работой - ведь когда работаешь по-настоящему
и проблем меньше, и не до обменных бегов.
- Я думаю, что тебе не очень понравилось бы, если
бы у тебя на работе узнали о... - Витя остановился.
Тень матери дернулась, воткнулась в тень сына, и
звук первого жеста погнал сказанное в форточку.
Через полчаса, на повороте, Витя увидел из окна
автобуса светящиеся башни города-аэропорта. Но
ночной город-аэропорт быстро выталкивает, если
никуда не летишь: Больше куриной ноги и двух
полосок в единственном открытом буфете не съешь,
телевизор мерцает воспаленными белыми строчками,
между кресел ходит мент. И еще не посерело, когда
Витин ключ опять повернулся в замке, дверь
открылась, и сразу резанула все еще горящая в
комнате настольная лампа.
Вите стало так страшно, что он закрыл глаза.
Открыл, шагнул в комнату и несколько секунд
смотрел на тень столешницы и головы на ней. Потом
обернулся.
Лечащий врач Виктории Андреевны - ясноглазый,
волосатый, брадатый как отец святой, постукивал
ручкой по мед.карте, а Витя не знал, что же
рассказать? Не расскажешь ведь, что вот,
проснулся однажды ранним субботним утром с не
очень сильного похмелья...
В ноябре реку связало.
