Сергей Вилков
АБРИС
Подсознательная поэма
1.
Освободи
отголоски
собственного влечения...
Мы будем есть одно блюдо,
у нас будет общий бог,
у нас будут общие губы
и общая пара ног.
И я тебе почитаю,
и ты ничего не поймешь, –
в совместное почитанье
совместно не снизойдешь.
Я – надо. А ты – надо?
Суффикс или предлог?
Мальчик или баллада,
Девочка или слог?
Хочется удивлений
в стылости холодца,
творческих озарений
в слизистом чреве яйца.
Хочется гравитаций
в социуме половом,
призрачных ассоциаций
судорожный излом.
В буднях сосредоточенья,
в суетности забот
ищется назначенье
неразграниченных сот.
Мертвый зрачок птичий
в раковинах ушных;
мятый одет лифчик
на беззащитные сны.
Трудности с выраженьем
спрятавшегося «Я»,
масляных изображений
вымершего зверья.
Выверенность изначальна
тождества половин,
выстрадана и печальна
вывернутость картин.
Сморщилась в неказистость
скупость возможных средств –
эдакая цветистость
эдакового «etc».
Цельности восприятия
ценности ни к чему;
глухо застегнуто платье
вечного «Почему?»
Выкидыш неизбежен,
коконы не нужны.
Выброшусь – стану нежным.
Если и выброшусь – в сны.
Шорох не донесется
близкого существа.
Бабочка не несется
яйцами мастерства.
Выплеском озаренья
вывертыш не проймешь
и в узелке психостений
главного не поймешь.
Сузится недоступное
до истребимой мечты
деяния преступного.
Ты, ты, ты –
Девочка-озаренье,
девочка-божество,
конгломерат мучений,
вложенный в естество.
Редкостна как пониманье
полная темнота;
вымученное вниканье
вымученного рта.
Вялое притязанье
малоподвижных фаланг,
скованных иносказаний
перенапрягшийся шланг.
Кажется невозможно
выпестовать удел.
Чуждость и осторожность
соприкоснувшихся тел.
Запахами корений
чувственность притуплю,
бисериной забвенья
теплое утолю.
Стоны без исступления,
отклики торжества
девочки-искупления,
девочки-божества.
Может быть, неудачи,
может быть, просто засос.
Если и не иначе –
то, непременно, всерьез.
Собственным эквивалентом
пагубность усугублю,
вырыгну комплиментом
идиотичность «люблю».
Крупинками зачатья
облагорожу финал –
вечного соучастья
выскребленный пенал.
Длительное излечение
разъединенных тел,
скованности влечений
не угрожает предел.
В выемках эпидермиса
трещиной затаюсь,
плотной затычкой термоса
в чувственность воплощусь.
Несочленимые части
предполагают изврат.
Вытянусь деепричастием
высосанных утрат.
Возбуждено наитие
лимфы набухших узлов.
Труднодоступность укрытия
в искренность девственных слов.
Остановилось вращение
несимметричных белков.
– Здравствуй, мое отвращение.
– Кто ты?
– Сережа Вилков.
Пропасти всепрощения
беленькое белье.
Милое упрощение –
милое и мое.
В недрах распределения
гомункуличный цветок
выпустит изъязвления
необходимый итог.
Фурункулез явлений,
грустная матовость рук.
Вырвется неумения
непретендуемый звук.
Численность бесконечного
выплеснул и оценил
оторопью увечного
перемещенья чернил.
Выродится в изумление
высказанное в бреду –
ненужное сочленение
в вырубленном саду.
Женщина и осминога,
я тебе что-то читал.
Будет общей эклога
и, может быть, общим – кал.
Чашечку утешений
опустоши до дна –
может быть, извращенье,
может быть, даже жена.
В зыбкости очертаний
почками обрастем,
в дружеских соисканьях
общий займем объем.
Будет один лепрозорий
с лепрою для двоих;
будут вонючие зори
и самый вонючий стих.
И – ненавистное блюдо,
И – ненавистный бог,
И – ненавистные губы,
и общая пара ног.
2.
Не расчленяй полоски
концепции возвращения.
Дебилинки
Определенность контраста
перемещений времен:
корочка твердого наста
полуистлевших имен.
Дисгармоничность общенья,
гуманистичность структур,
космогонизм возвращенья
множественных натур.
Гомотетичность сознанья
гомологичных семей;
сложные притязанья
суффиксов и корней.
Заключено одиночество
в тенденциозность основ
и – ничего не хочется –
ни плюрализма, ни снов.
Внутренняя изоляция
благополучия вне,
поллюции корреляции
не было и
нет.
Не обойден дислали’ей
мучаюсь и ору
в проекции эйфории
темную конуру.
Ы. – рычанием порчу
гумуса тишину,
скручиваюсь и корчусь
в требовательном «Ну».
Невероятен ответа
слепящий анилин –
инвариантная Света
инвариантных руин.
Девочка – субстанциальная
необратимость монад,
девочка – ирреальное,
девочка – конгломерат.
Девочка,
девочка,
девочка...
Проблематичность игры. –
Постулатичны тарелочки
судорожные миры.
Скорбности коммуникаций,
чуждое чрево «Я» –
клоатичная аккумуляция
и, по-видимому, семья.
И, по-видимому, концепций
разобщение и износ,
и, по-видимому, резекций
некончающийся понос.
Выделена преломленья
выеденная черта,
насыщена истощенья
вытертая мечта.
Светлое – голубое.
Неговорящий цветок.
Мучаются двое –
расплачивается – висок.
О’смос неразграничен
контурами лекал;
и, как всегда, вторичен
диафаничный оскал.
Сглаженная превратность
выдохшейся судьбы,
примерена неоднократность
высосанной губы.
Гофмановских вигилий
реалистична печаль,
необходима идиллий
матовая вуаль.
Необходима мутаций
лопнувшая кора,
необходим дефикаций
нетривиальный возврат.
Не отворится забытость
имени и волос;
не достижима слитость
концептуальных полос.
В двойственности природы
невозвратимых рулад
обезображены роды
видений и баллад.
Светлое и больное –
кажущийся контраст.
Выпучился в иное
твердый когда-то наст.
3.
– А помнишь?
бабочки
лезли...
Дебилинки
Неизмерима подвластность
неизреченным слогам;
мерзостна аккуратность
и пунктуальность программ.
Вылезет как угодно,
спрячется, где видней
вечно полуголодное
подсознательное корней.
Лесть, прелесть, опрелости.
Нос, вынос, занос.
Зрелость, окаменелости.
Кросс, просо, вопрос.
Двадцать четыре.
Движение.
Мускульность.
Пирожок.
Музыка.
Раздражение.
Голое.
Драмкружок.
Эвона! Эвона! Эвона!
Куверт, пебрина, пудрет.
Прелиминарии демонов.
– Выберусь? Нет?
– Нет.
Морф – по-гречески – форма,
морф – по-гречески – сон.
Непознавателен нормы
податливый поролон.
Нечаянностью касаний,
уступчивостью морщин
запахнет воспоминаний
несохнущий вазелин...
... Звали девочку Светой.
А было ли? было ли это? –
Руки, вино, тишина –
или разводы сна?
Или все это обман? –
Мертвый смеялся тюльпан
на неразвитой груди –
или я не уходил?
Кто же кричал тогда?
Сколько прошло? – года.
Чей-то желтеет портрет.
Это иллюзия? – нет.
Губы целуют бром.
Я омертвелым пером
что-то писал тебе –
Девочке или Судьбе?..
Юный и самый несмелый
маленький и больной
выдумал очень умело
одушевленный гной.
Выкопана и забыта,
сыграна и сожжена
маленькая сюита
выбитого окна.
– Помнишь?
– Помню.
Не помню.
– Не? или ню? или пом?
– Девочек ню? или дом ню?
– Девочек ню и дом.
Обнажены глубины
забытого образца.
Соединим половины
двоящегося лица.
Сложности – архаичны.
Дайте один на двоих
вырезанный яичник
и запашистый стих.
Вычурность фрагментарна,
милое существо.
Девочка – рудиментарное.
Девочка – божество.
Мой не более чем синтез,
мой не менее чем в глубину. –
Корректирующая линза,
напрягающая тишину.
Прогрессирующий подспудно,
независимый как оргазм,
никогда еще – обоюдный
вызревает циничный спазм.
А-а-а-м-ма-А.
А-а-а-м-ма.
Са-а-м-ма-А.
Са-ам-А.
Вытолкнут ноги худые
немощное дитя –
ненапряженной выи
выщербленный косяк.
В жидкое образованье
высыпан порошок.
Вот оно – подсознанье.
Вот оно – хорошо.
Приторность гематогенна,
градуировки смешны.
Вспоротая вена
спрятавшейся вины.
Быстрое исчезновение –
от одного до шести.
Выждано поползновение
вынужденной ползти.
Упоминанье бесполезно –
клюквой испачкался рот –
выскобленный двухлезвенным
плачущий идиот.
Эротизирован встречи
распределенный ход.
Вот – необычный вечер,
или обычный – вот.
И – ничего не будет.
И – никогда уже
не прожуется буден
податливое драже.
Думалось, что желание.
Вылилось просто в предлог
разрушения непонимания
моделирующий итог.
4.
Трещиной будет тело,
трещина станет телом
Дебилинки
В домогании отреченья,
в расторжении соисканий
дышит теплым мое мучение,
превращенное в переживание.
В перепитиях разобщенности,
в извержениях раздражимости
растворяются отягощенности,
пророщенные из одержимости.
Давно уже – пара тарелок,
давно уже две простыни.
Сгоревшее перегорело –
не ма'нит и не мани'т.
Телесная стадообразность.
Единство и резеда. –
Ненужная несуразность
натруженного стыда.
Выпятил биографичность –
отзвука не найду.
Функции квадратичны
в разлагающемся ряду.
Колотого сотворенья
атавистичный сосок –
будущего прозренья
неотразимый кусок.
Не осознать миграций
чувства в модальный глагол,
личного – в конфигурацию,
спаренности в раскол.
Необязательность тешит
гранулу теплоты –
незатянувшейся плеши
миролюбивый пустырь.
Жду и боюсь изъятий
неистребимых щелей,
трещинок восприятья
загадочности углей.
– Ах, – ничего не ясно.
– «И ты ничего не поймешь».
Девочка – несогласная.
Девочка – не снизойдешь.
В хрупкости известковой,
В ломкости половин
не разродится новый
ракурс постылой зари.
Может быть, станет телом
трещина или венок;
белое – станет белым
или ненужностью ног.
Думал – глаза устанут
прыщики обнимать.
Стоны не пререстанут
корчится и стонать.
Девочка, девочка – высосана,
вылизана пустота
непроходящего привкуса
заиндевевшего рта.
Лопнувшие запястья,
сморщенность ноготков.
Непреходяще ненастье
выбеленных висков.
Вот и зачал окончанье
малопродуманных фраз,
выковорив отчаянья
архаистичный лабаз.
Скованностью прощанья
эпилогичных слогов
выбито первоначальное
упоминанье богов:
«Мы будем есть одно блюдо,
у нас будет общий бог,
у нас будут общие губы
и общая пара ног».
4.01.89-13.03.89