Первыми пострадали те из Фенстербреттов, кои занимались бордельным бизнесом. Они, по неразумию своему, выступили против установления “посланников Божиих” об общности женщин, к коим причислялись и обитательницы борделей.

Фенстербретты-пивники оказались куда более благоразумными и даже приняли активное участие в препровождении в Вислу своих глупых сородичей.

Дни обитателей Зюйцха проходили в пьянстве и подготовке к прибытию с Небес груза огненных мечей для поражения врагов Христовых. Однако оные враги появились несколько раньше, чем ожидалось.

Войска св. Конрада Кобург-Вюртцбургского Весельчака и Оттона Саксен-Гадячского Милосердного особых затруднений при взятии Зюйцха не испытали. Население “Нового Иерусалима” частью было перебито, частью разбежалось. Фриц Смердящий застрелился из лука, Иеремия Сионский уехал в Баден-Баден, где вернулся к своей прежней профессии живодёра. Разбежавшиеся жители вскоре возвернулись, и Зюйцхь зажил прежней размеренной жизнью. Из последующей его истории можно выделить то, что наш национальный ирой, царь-батюшка, получивший прозвище Свирлепого, проходил, во время одного из походов, мимо Зюйцха и посадил там воеводу.

Теперь вернёмся к Фенстербреттам. В живых из них остался лишь один молодой Франц Фенстербретт, который непонятно как оказался перед светлыми очами самого св. Конрада Весельчака. Обнаглев, непонятно с какой радости, оный Франц предсказал Конраду, что тот умрёт раньше самого Франца. Тот, по своему обыкновению, весьма развеселился и велел посадить умника на цепь и возить всюду за собою.

В наше время живёт два представителя этого рода - Пафнутий Монферрье де Монтрюсо, проживающий в деревне Большая Заповедь Вождя Мирового Пролетариата (бывшая Срановка) здешнего уезда; и Синклитий ( “а эту птичку я знаю”, - подумал отец Федот, вспоминая последний ужин у патриарха) Пентаграммов (в миру - Селивёрст Монферрье де Монтрюсо).

“Ясненько, ясненько”, - подумал отец Федот, перечитывая записи и почёсывая чресла. Через пару часов он уже был на вокзале.

Сев в электричку, он обнаружил своим соседом долговязого бородатого мужчину средних лет, от которого за километр несло штеном. Черты лица его были неподвижны, рот растянут в ужасную ухмылку, руки сжаты в кулаки.

- Здрасьте, мил человек, как будет ваше имя, моё лично - раб Божий отец Федот, и завсегда к вашим услугам, - приветствовал соседа священник.

Тот молчал.

- Эй, вы живы? Вам не плохо?! - потормошил его отец Федот.

- А? Что? Ну да! Как же!.. Очень приятно… Зовите меня просто Герцог. Извините, я очень устал и хочу спать.

И он опять погрузился в своё странное забытьё.

Отец Федот с сомнением посмотрел на попутчика, покачал головой и углубился в чтение Екклесиаста.

А маляр Степан Игнатьев, в это время, пил пиво.

Ну а мы, пока представители разных умственных течений, в количестве двух человек, едут к месту своего назначения, по неслучайному стечению обстоятельств, являвшее собой одно место, как в прямом, так и в переносном смысле этого смысла (пардон, слова… слова…), вернёмся к нашим молодым путешественникам, коих мы оставили за душераздирающим занятием, представляющим из себя, по здравому размышлению, не что иное, как опохмелку. Итак…

Один из интересной троицы вышел из забытья и, с децел посоображав, принял какое-то, по видимому, весьма мудрое решение. Поправив на голове дегенератский берет (вы уже, наверное догадались о ком идёт речь, а для пущей ясности, в дальнейшем мы будем именовать этого молодого алкоголика Валторной, к чему есть весьма немалые основания и предпосылки - ведь из всей их придурковатой компании, он один имел, хотя и весьма смутные, представления о значении этого мудрёного слова и даже догадывался о том, к чему предназначен предмет, так препохабно обозванный, и с чем, собственно говоря его едят), он гаркнул во весь свой чистый пропитой голос, представляющий собой что-то среднее между баритональным басом и колоратурным сопрано, что-то вроде: “вываливаемся, синяки”, и первым плюхнулся в ближайший овраг.

Двое других, а именно - Б.Ц. и Любитель Жаб (так по причинам, известным лишь одному автору, будет в дальнейшем именоваться обладатель газоотводной трубки и учебника геометрии), после непродолжительного раздумья, вывалились вслед за исполнителем призывного гласа - и, надо заметить, весьма вовремя, так как покорёженные и разбитые двери электропоезда, после долгих усилий, всё же смогли закрыться, и колёса со вздохами, всхлипами и вскриками вновь застучали по рельсам.

Примерно через полчаса выпавшие собрались вместе и закурили. После третьей затяжки наконец-то раздался первый звук.

- А чегой-то мы, собственно, здесь сошли, - промолвил Б.Ц., с наслаждением затягиваясь и улыбаясь чему-то незримому, вероятно Будде Гаутаме.

- Да пошёл он на хрен! Урод!....................................................................................................... и алкоголик к тому же! Я вообще отказываюсь чего бы то ни было! Ни под каким видом! - разошёлся Любитель Жаб.

- Ну не надо так волноваться, дорогой мой, что ты! Ну подумаешь, слезли - ну надо же когда-нибудь. Или ты думаешь, что ты доехал бы на этой дуре? - отозвался Валторна.

- Я бы доехал! - проорал Любитель Жаб.

- А мы? - спросил ехидно Валторна.

- Уж не знаю доехали бы или нет, - неожиданно спокойно проговорил Любитель Жаб, - а сейчас лично ты никуда не доедешь.

Он схватил первую попавшуюся дубину (оные в изобилии валялись повсюду) и резким ударом обрушил её на голову Валторне.

Тот призадумался.

- Не издевайся, о человек в берете, - неожиданно прорезался голос Б.Ц.

- Ни хрена себе! Пробормотал постепенно приходящий в себя Валторна.

- А вам бы, молодой человек, я бы посоветовал не размахивать особенно дубьём, - добавил Б.Ц.

- Идиоты, дауны, тормоза!!! - снова взорвался Любитель Жаб, - всё, больше никуда не пойду, я устал, у меня ноги болят, я заболел, я сейчас буду умирать, а вам от этого будет стыдно!

И он лёг на землю, в твёрдом намерении исполнить свою угрозу.

Так прошло три с половиной часа.

Потом ещё полчаса.

Б.Ц. и Валторна призадумались над тем, не собирается ли совершенно недостопочтимый Любитель Жаб остаться ночевать, так сказать, среди чиста поля.

Через некоторое время они решили осведомиться о сём предмете у самого объекта беспокойства.

Объект беспокойства подтвердил их опасения, заявив, что ему, дескать, и здесь хорошо, поелику все кругом олухи и алкоголики и, собственно говоря, никто его не любит и не слушает.

В ответ на резонные доводы Валторны о том, что не помешало бы найти место приюта, кормёжки и ночлега, Любитель Жаб ответил, что у него примёрзла к земле задница и никуда он идти не может, а вот ежели бы его послушались, то давно были бы дома.

Сие заявление повергло Валторну в нервный икающий смех, более напоминающий всхлипы.

Внезапно, сидевший дотоле неподвижно и лишь изредка подававший умопомрачительные реплики Б.Ц., стал подавать признаки жизни. Покопавшись вокруг да около, он извлёк откуда ни возьмись ржавый осколок лопаты и предложил сделать под совершенно немногоуважаемого Любителя Жаб подкоп.

Предложение было с восторгом принято Валторной, и два молодых человека энергично принялись за дело.

После того, как из под задницы примёрзшего господина Любителя Жаб было вынуто децела два земли, а вышеупомянутый осколок лезвия лопаты раз пять вонзился в седалищные мышцы вышеуказанного господина, оный господин, грязно, а порой и просто некуртуазно ругаясь, был вынужден встать и последовать за своими попутчиками по направлению к видневшемуся вдали сквозь сумрак ночи селу.

А маляр Степан Игнатьев всё пил и пил пиво.

Отец Федот, тем временем, сидючи напротив самым безобразным образом дрыхнувшего Герцога, в несчётный раз перечитывал Екклесиаст, находя ему своё оправдание.

И прочитал Отец Федот:

“Суета сует - сказал Екклесиаст - суета сует - всё суета”.

И подумал отец Федот:

“Тоже мне открытие”.

И прочитал:

“Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь”.

И подумал:

“И верно ведь - вот мой знакомый, Елизар, захотел узнать, что будет, ежели обухом топора себе по репе трахнуть - узнал… До сих пор скорбит”.

И прочитал:

“О смехе сказал я - глупость!”.

И подумал:

“Самый весёлый человек на свете - отец наш и пастырь Иов”.

И прочитал:

“Что пользы работающему оттого, над чем он трудится?”.

И подумал:

“Ну это смотря над чем трудиться - одно дело над какой-нибудь ерундой, а другое - над м-м-м-м…” (и почесал чресла).

И прочитал:

“Всё идёт в одно место; всё произошло из праха, и всё возвратится в прах”.

И подумал:

“То, что после точки с запятой можно было не добавлять”.

И прочитал:

“Если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться?”.

И тогда он достал из-под рясы плоскую маленькую фляжку, отвинтил крышку и сделал хороший глоток.

И прочитал:

“Сердце мудрых - в доме плача”.

И подумал:

“Но насколько же надо быть мудрым, чтобы тащить в этот самый дом плача не только сердце, но и остальные уды тела своего и даже душу! Ну я ващще!”.

И прочитал:

“Человек не может постигнуть дел, которые делаются под солнцем. Сколько бы человек не трудился в исследовании, он всё-таки не постигнет этого, и если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть этого”.

И подумал:

“И даже этого я не знаю”.

И прочитал:

“ Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей; потому что это - доля твоя в жизни и в трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем”.

И подумал:

“Аминь”.

И прочитал:

“Человек не знает своего времени”.

И подумал:

“Что же мне подумать”.

И прочитал:

“И ублажил я мёртвых, которые умерли, более живых, которые живут доселе”.

И ажно охренел.

И снова прочитал:

“Ибо всякое дело Бог приведёт на суд, и всё тайное, хорошо оно или худо”.

И подумал:

“Господи укрепи и помилуй!”.

И, дабы успокоиться, принялся за Песнь Песней.

Сноп искр рассыпался по злостному густому мраку ночи. Вопль выпи пронзил тугую высь. Толпы тёмных фигур столпились посреди конопляного поля. Смрад окутал близлежащую местность. Хоть и тепло, а всё равно страшно. Где выход? Как освободить томящуюся душу? Что делать?

Темнота сгустилась ещё пуще. Петухи спят непробудным сном. Визг столярных инструментов. Треск ломающегося дерева. Всё страшней и страшнеё. Трупам в могилах всё теплей и теплей. Мерзкий склизкий слипшийся комок червей прекратил шевелиться. Кости сомкнулись. Кусты зашевелились. Он близко, очень близко. Хозяин, он идёт к тебе… Жди!!!

О, Боже, смилуйся над нами,

Слови утёкшую слезу.

Луна восходит над холмами,

Зри набежавшую грозу.

Свеченье, Господи, над нами -

Увы, не твой блаженный знак.

И скоро мы узнаем сами,

Как выглядит ужасный враг.

Не дай нам, Господи, погибнуть,

Хоть как-нибудь Ты нас спаси.

Ведь выше головы не прыгнуть,

Хоть пять крестов с собой носи.

Уж растекается рекою

Зловонный и ужасный мрак.

Своею хилою рукою

Мы в силах лишь наделать брак.

Но чуем - с Запада грядёт

Посланник Твой И наш спаситель.

Наверно, только он придёт,

И посрамлён будет хулитель.

Гоп! Гоп! Холера! Гоп, гоп, гоп!

Посланник Твой и наш спаситель!

О, Матерь Божья! Гоп, гоп, гоп!

И облажается хулитель!

Поспеши же, Господи, мы же страждем, жаждем и т. д., и т. п.

Уфф!

А всё равно страшно.

Отец Синклитий Пентаграммов делал пассы над таинственным ящиком и что-то злорадно урчал себе под нос.

Сам изучал газетные сообщения об ухудшившемся состоянии здоровья Великого Председателя и ухмылялся.

Отец Федот в электричке углубился в чтение Песни Песней.

Сидящий напротив него Герцог пребывал в тяжёлом забытьи.

Наркоман Б.Ц., Любитель Жаб и Валторна, спотыкаясь и матерясь, брели сквозь темноту.

А маляр Степан Игнатьев, накачавшись пивом, мирно спал в своей постели.

Тютчев… Всё пока.

Долго ли коротко шли наши знакомые молодые люди, однако же они весьма устали. И посему, дойдя до ближайшей сараюшки, они решили не идти дальше к селу, а заночевать прям в оном строении.

Любитель Жаб гневно пнул ногой дверь сараюшки и та легко поддалась. Все трое радостно кинулись в оную дверь, но тут произошла неприятная неожиданность. Вместо того чтобы влететь вовнутрь, шлёпнувшись на видневшийся стог сена; они вылетели в канаву, находящуюся по ту сторону вышеуказанной сараюшки и громко шлёпнулись.

Вдоволь поизумлявшись, они подошли к стене и постучали по ней - стена оказалась более чем глухой (а именно слепой и немой).

Немного подумав (сколько получилось), они обошли сарай. Дверь была по-прежнему распахнута, в глубине по-прежнему виднелось мягкое сено. Ещё немного поудивлявшись, молодые люди не утерпели и вновь ринулись внутрь халупы. И вновь очутились по уши в канаве.

Так повторилось ещё раз шесть.

Наконец наши герои умаялись и уселись на дне канавы.

- А……………………………………………………………………………………, - сказал неугомонный Любитель Жаб.

-……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………, - добавил Валторна.

- ……, - заключил Б.Ц.

После этого все трое рухнули замертво и заснули.

Луна медленно катилась по небу. Издалека доносился долгий протяжный вой.

Маляр Степан Игнатьев смачно рыгнул во сне и перевернулся на другой бок.

Через несколько минут из канавы стал доносится храп, смутное бормотание, и непонятные напевы.

Процесс пошёл.

Великий Председатель проснулся с мрачной тяжестью во всём теле. Кости трещали, голова раскалывалась. Тем не менее накануне он совсем не пил, а вот поди ж ты!

“Отчизна ждёт, - с трудом подумал он, - не время расклеиваться. Надо держать себя в ежовых рукавицах. Надо работать!”

И он мужественно встал.

Преодолевая нечеловеческие боли и ещё более нечеловеческую лень, он принялся за работу. Воистину удивительный пример мужества и благородства!

Господь просиял и покрыл всенародного избранника своей дланью. К вечеру боль утихла и Великий Председатель позволил себе пропустить рюмочку коньяка. День прошёл. Ещё один день бессмертного подвига великого человека. Да какого там человека! Прометея! Полубога!

Боже, храни его и нас, убогих.

Однако тёмные силы не спали. Врачи оказывались бессильны. Вороньё над стольным градом Трабзоном вконец охамело. Граждане всё реже выходили на улицы. Мрак сгущался. Оппозиция в парламенте ликовала, по ночам пила водку и отплясывала краковяк.

Третий раз за неделю правительство подавало в отставку.

Участились случаи осквернения кладбищ. Расследования ни к чему не приводили, ибо не проводились. Происходили уличные беспорядки. Рассматривалась возможность введения комендантского часа.

Страна скатывалась в мрачную пропасть безумия и безвременья.

Вот…

Солнце выплыло из-за горизонта и согрело своим лучами окрестности канавы, где пребывали три обормота, находящиеся в объятиях Морфея.

- Эге-гей ! Мужики! Чой-то это вы там делаете? Ась?! Выпить не хотите? - донёсся с края канавы весёлый благожелательный голос.

В канаве произошло шевеление и урчание.

- Вставайте, вставайте! Подъём! Мать вашу! Я чего здесь до вечера вас ждать буду? Водку, говорю, пошли пьянствовать.

В канаве, наконец, сообразили, что от них требуется и с трудом начали подниматься со дна.

- Ну давайте, давайте, вьюноши, в конце концов я здесь власть и сласть. Пойдёмте, я вам налью, а то в этой глуши и выпить не с кем. Кстати, раз уж вы поднялись, докладайтесь о том, кто вы такие собственно есть.

- Ну-у-у, - ответствовал, отряхиваясь, потягиваясь и почёсываясь, Валторна, - мы, собственно, мирные путешественники, не имеющие никакого представления о месте и времени своего пребывания. Я, собственно, есть музыкант, он (кивок в сторону наркомана Б.Ц.) - продвинутый философ, а этот (злорадный зырк в сторону Любитель Жаб) - синяк.

Любитель Жаб попробовал с возмущением протестовать, но обладатель благожелательного голоса опередил его и с восторгом воскликнул:

- Обожаю синяков! Равно как и музыкантов с философами. Вперёд! Вон к той избушке! Там сельсовет, а я, как вы наверное уже догадались - его председатель. Кстати, разрешите представиться - Пафнутий Петрович Монферрье маркиз де Монтрюсо, председатель сельсовета Большой Заповеди Вождя Мирового Пролетариата.

- Очень приятно, - ответствовали путешественники.

- Аналогично и равноправно.

- Извините пожалуйста, - с некоторой стеснительной наглостью заговорил Валторна, - а откуда у вас такая, прямо скажем, странная и неожиданная фамилия и, если уж на то пошло, то как нам ни стыдно, но не найдётся ли у вас закурить?

- закурить запросто найдётся, - ответствовал Пафнутий Петрович, доставая пачку “Беломора”, а что касается фамилии, то вопрос правомерный и интересный, я, надо заметить, вообще люблю о себе рассказывать о себе, гораздо более даже чем водку пьянствовать. Так что заранее предупреждаю, что придётся вам меня выслушивать. Так вот, насчёт фамилии… Я, понимаете, некоторым образом француз…

Карусель рассказа завертелась. Вскоре все четверо оказались около двух холмов - на одном возвышалась избушка сельсовета и бывшая церковь - чуть подалее и само село, весьма не большое по размерам, а ещё далее кладбище, явно не соответствующее своими размерами данному небольшому селу; а на другом холме возвышалась какая-то мелкая фигура в весьма странной позе.

- …ну дык вот, - завершил историю своей фамилии Пафнутий Петрович, - и теперь осталось лишь два Монферрье де Монтрюсо, - я и…, - тут он помрачнел, - ну, скажем так ещё один тип, слава Богу, не здесь живущий. А ну да ладно!

- Очень интересно, - искренне признался за всех наркоман Б.Ц., - а позвольте поинтересоваться, Пафнутий Петрович, что это за хрен торчит, вон на том холме?

- Который? А1 Тот что ли? Это есть тут один залётный тип, ничего интересного - совсем не пьёт. Завтра сходите к нему, ежели интересуетесь. А сейчас мы пришли. Милости прошу!

Лучи солнца осветили внутренности вагона. Отец Федот открыл глаза и закрыл Библию, над которой он заснул.

Напротив него продрал зенки и его попутчик.

- С добрым утром, уважаемый, - жизнерадостным тоном приветствовал его отец Федот, - как ваше самочувствие, ибо вчера оно явно оставляло желать лучшего.

- Да вроде бы ничего, - пробормотал Герцог, явно не испытывая чувства восторга от назойливости соседа.

- Это хорошо, ибо что в наше время может быть дороже здоровья телесного? Только здоровье душевное. Но сие ваше личное дело, в которое я, не находясь в данный момент при исполнении служебных обязанностей, влезать, само по себе разумеется, не буду. А вот о чём я бы хотел осведомиться у вас, так это о том, докудова вы, собственно едете?

- В Срановку, - мрачно ответил Герцог, которому словоохотливый батюшка начинал надоедать.

- Ну надо же, какое совпадение, - многозначительно восхитился отец Федот, - я еду туда же! Подумать только, мы с вами едем в одно место. Заметили, какое чудесное совпадение, а? А, может быть, мы с вами и по одному делу туда едем?

Чаша терпения осатаневшего Герцога с треском треснула (мне уже даже неудобно извиняться, не буду больше). Его глаза заблестели и налились кровью, руки задрожали и забрались в карманы. Челюсти свело в ужасающую ухмылку.

- Батюшки-светы! - всплеснул руками отец Федот. - Да что это с вами, милый мой, что вас так огорчило? Неужто причиной этого невольно явился я? Пардонте, мин херц, пардонте.

- Слушай ты! - взорвался Герцог. - Негодный попишко! Что это ты мне мозги канифолишь здесь? Чего ты удумал? Никуда ты больше не поедешь, урод толстобрюхий!

- Это ещё почему? - искренне удивился отец Федот.

- А потому! - зверски гаркнул вконец озверевший от ярости Герцог и выхватил обрез.

- У ты, напужал! - усмехнулся священник.

- Ты чего это имеешь в виду, плесень? - подозрительно сощурился Герцог.

- Поговорку слыхал, что смелого пуля боится, ну и далее по тексту?

- А вот это мы сейчас и проверим!

Раздался выстрел.

Пуля, вылетев с дикой скоростью из ствола, ринулась в переносицу отца Федота.

Однако, в нескольких миллиметрах от упомянутой переносицы, она неожиданно затормозила, а затем, жалобно взвизгнув, развернулась и ринулась в обратном направлении. Залетев обратно, в дуло, она , похныкивая, затихла.

- Мать твою! - прохрипел ошарашенный Герцог.

- Так то, мил человек, - менторским тоном произнёс отец Федот, - и, вообще, добрее надо быть, ближних своих любить, а не стрелять в них всякой гадостью. Ну, мне пора!

И правда, гнусавый голос из репродуктора объявил станцию 666-ой километр и поезд остановился в уже известных нам кустах.

А герцог, неподвижный, растерянный, с отвисшей челюстью, понёсся дальше, по направлению к Вшивограду. Только его и видели…

Зайдя в комнату и почти силой затащив туда гостей, Пафнутий Петрович организовал откуда ни возьмись четыре стула и быстрыми шлепками рассадил трёх офонаревших уродов.

Комната представляла собой весьма занимательное зрелище. На восточной стороне было довольно косо вырезано два больших окна; одно из них было распахнуто настежь, стёкла другого - крест накрест заклеены селёдочной бумагой. Стёкла были ужасно грязными и залапанными. На южной стороне - дверь, по бокам - полки, заваленные бумагами, покрытыми вековой пылью, стаканами, деревяшками непонятного назначения и прочей ерундой. На западной стороне стояло два шкафа. Один был завален всякой всячиной - красными знамёнами, посудой, свёрнутыми в рулон лозунгами и прочей устаревшей сельсоветовской атрибутикой. Другой - нагружен бумагами, амбарными книгами, журналами и пр.; вероятно, оный шкаф играл в сельсовете роль архива. На северной стороне - на два корпуса человеческих отодвинутый от стены, стоял внушительный дубовый стол, покрытый красным сукном, на котором, кроме нескольких бутылок и стаканов, да ни к чему не подключенного телефона, ничего не было, что, однако, не мешало создаваться впечатлению чрезвычайной загромождённости. На стене висел портрет Исаака Ньютона, однако табличка под ним, как ни странно гласила: “Председатель Сельского Совета Большая Заповедь Вождя Мирового Пролетариата Неоднократный Призёр Межрайонных Соревнований по Стоклеточным Шашкам Пафнутий Петрович Монферрье Монтрюсо” (надо заметить, что после “Монферрье” стояла галочка и сверху карандашом было приписано “маркиз де”), что нимало не соответствовало действительности, ибо лорд Ньютон и маркиз де Монтрюсо - суть два разных человека (впрочем у присутствующих этот факт не вызвал ни малейшего чувства внутреннего протеста).

Пол был завален пушниной.

- ну-с, приступим, - заявил многоуважаемый Пафнутий Петрович, - приступим к богоугодному делу!

Он достал из кармана литровую бутыль зелёного стекла и быстрыми движениями раскидал первую дозу.

- Богохульник! Доколе! - донеслось из-за окна, естественно, того самого, которое было распахнуто настежь, - доколе ты будешь оскорблять величие Божье своими непотребствами. Распутник! Чревоугодник! Пианица! Во грехе ты погряз, безбожник, во грехе и подохнешь, аки пёс окаянный. Покайся, зверь! Покайся!

Из окна вовнутрь просунулась голова с безумными блуждающими глазами и слюнявым ртом. Брызгая во все стороны соплями и слюною, источая, кроме того ужасный запах дохлых кошек, голова продолжала орать:

- Изверг! Порождение ехидны, кабан! Ты в пучину греха увлекаешь и юношей невинных и ведёшь их на заклание врагу рода человеческого. О, юноши, покайтесь! Отвратите-а-а-а!

Хлоп! Это пустая бутылка шлёпнулась об лоб несчастного проповедника, сопровождаемая не совсем печатным напутствием Пафнутия Петровича.

Бедный юродивый сполз вниз и улёгся на земле в позе праведника.

- Вы, прошу прощения, его убили, что ли? - безразлично осведомился Валторна.

- Щас прям! - мрачно отозвался Пафнутий Петрович, - его просто так не возьмёшь. Этот слюнявый прыщ меня уже давно донимает. Надысь я так разозлился, что забил ему в жопу три пустых поллитровки.

- И что?

- Да ничего! Просрался, и опять вопить. Ну сейчас он, слава Богу, на несколько часов угомонился, а посему теперь уж наверняка начнём-с.

Дзынь!

Буль-буль-буль… (в четыре горла).

Маляр Степан Игнатьев слез со своей малярской лестницы, взял бутылку пива и залпом осушил её.

Отец Синклитий Пентаграммов поглаживал по холёному крупу упитанную девку, потягивал ром и попыхивал сигарой. Губы его кривились в маниакальной усмешке. Очередной раз глубоко затянувшись, отец Синклитий обратился, мерзко похихикивая, к девке:

- А скажи-ка мне, …, что бы ты сейчас пожелала бы, если б я тебе разрешил бы желать?

Девка, расплывшись в гнусно-сладкой улыбке, собралась уже было отвечать, но…

В открытое окно, где только что колыхались весёлые занавесочки, ввалилась шаровая молния и в мгновение ока испепелила непотребную девку. В тот же момент отец Синклитий пентаграммов, едва успевший отдёрнуть руку от девки, но не успевший даже изумиться такому, мягко говоря, странному повороту событий, схватившись одновременно за горло, живот, зад и чресла. Отовсюду у него хлынула чёрная кровь вперемежку с какой-то странной зеленоватой жидкостью. Он повалился на пол и забился в эпилептическом припадке. Роскошная каменная чаша, украшенная непонятным узором, которая доселе гордо пребывала на книжной полке, глухо заурчала, пробормотала что-то на дикой смеси иврита и вульгарной латыни и с грохотом разорвалась на куски, со свистом разлетевшиеся в разные стороны.

Целых сорок минут несчастный отец Синклитий ползал по полу, стукаясь различными частями тела о различные предметы, изрыгая проклятия вперемежку с испражнениями своего организма.

Наконец он прохрипелся. Медленно поднявшись на ноги, он окинул взглядом последствия погрома и грязно выругался. Затем чернокнижник подобрался к телефону, резкими движениями озверевшего онаниста набрал номер и проорал в трубку:

- Ваш братец просрался! Я чуть не подох! Я ведь вас предупреждал! Берите теперь всё на себя, а я выезжаю на место.

В трубке в ответ прозвучало неопределённое “ню-ню” и звякнул отбой.

Отец Синклитий схватил телефон и в ярости рассадил его об стену. Опомнившись, он вновь выругался и вытащил из кармана хитрую трубку с антенной. Трахнув по ней кулаком, он проорал:

- Открывайте ящик!

Затем трахнув по ней еще пару раз, возопил:

- Дирижбандель мне и крышу, я вылетаю!

Затем он нервно закурил и стал собирать по углам бумагу, потом вытащил из-под кровати канистру с бензином и стал поливать из неё своё скромное прибежище посгедних дней. Услыхав над головой глухое приятное урчание, он чиркнул спичкой и семимильными шагами ринулся на крышу.

- Я ещё покажу вам, ублюдки! - злобно шептал служитель злобных сил, взирая на разрастающееся внизу зарево, - ужо посмотрим!

На фоне месяца взошла луна.

Ужасная трагедия, недавно казавшаяся нереальным бредом, становилась всё более реальной. Холод пронизывал кости одиноких путников, когда со всех сторон нёсся волчий вой и жуткий шорох. Луна принимала всё более полную форму. Несмотря на сухую погоду, вокруг кладбища расползалась страшная слякоть, имеющая собой мелкодисперсный характер и, к тому же, мерзко воняющая.

Пухлые, пушистые, серые, маленькие котики пачками заблуждались в лесу, где облепляли все свободные пеньки и рыдали на них, проливая ручьи слёз.

Духота становилась невыносимой. Час приближался.

Дирижбандель: у-у-у-уу-бр-бр-бр-уу-у-у-у…

Увы и ах! Печаль страшна

Пронзила нашу сущность.

И нам теперь уж не важна

Искусственная гнусность.

О! Ветролёты, корабли

И поезда и дирижабли

На нас погибель навели,

Обрушил дьявол на нас грабли.

Восходит зарево над нами

И веельзевул разинул пасть.

Великолепными коврами

Он приглашает нас упасть.

Уж близок, близок смертный бой!

Отринем ж, братья, искушенье.

Не страшно, Боже, нам с тобой

Армагеддонское сраженье.

Трещат уж ветхие гробы,

И страх трясёт уж наши члены.

А мы, как ржавые скобы,

Скрепляем треснувшие вены.

Но мы крестом себя покроем

И окропим святой водицей.

И круг окрест себя закроем,

И враг в обломе удалится!

Засунь в свой зад большой мешок

И окропи святой водицей.

Надень на голову горшок,

И враг в обломе удалится!

В окошко светила почти полная луна. Под потолком качалась “летучая мышь”. Приятно стрекотали кузнечики. Издалека доносился жуткий вой, на крыше шебуршались летучие мыши (без кавычек), откуда-то из подполья доносились звуки, мучительно напоминающие детский плач Впрочем, эти ужасающие знамения своей непосредственной цели вовсе даже не достигали.

Они совершенно не трогали досточтимого маркиза де Монтрюсо и трёх олухов, нежданно-негаданно удостоенных чести выпивать в помещении сельсовета. Их даже не трогал удивительной чистоты звон колокольчика, доносившийся со стороны бывшей церкви. Они, безотносительно того, что происходило вокруг, продолжали смачно кушать водку, закусывая солёными огурцами и удивительно неправильной формы бубликами. Пафнутий Петрович продолжал пудрить путешественникам мозги, а те с покорным видом выслушивали его бредни, изредка вставляя некоторые замечания и задавая кое-какие вопросы.

Уф!

Ну дык вот. О чём я? А, да! Ну вот, значит. Хотя кругом было жуть как страшно - им было совсем не страшно (им, то бишь вышеописанным и не раз упомянутым гражданам).

Беседа четырёх собутыльников носила умопомрачительно интеллектуальный характер. Пафнутий Петрович вновь вспомнил о несчастном злыде, отравлявшем ему жизнь своими яростно-благочестивыми проповедями (к этому времени, оный злыд, уже имел честь слинять тихо-смирно, до темноты, домой - зализывать раны), и, разгорячённый изрядной дозой спиртного, начал гневно разоряться:

- Да я его, ирода, со свету сживу. Я его Фёдору Никанорычу сдам, милиционеру нашему.

Б.Ц. поперхнулся водкой и стремительно ринулся под стол.

- П-п-пафнутий Петрович, благодетель вы наш, - протянул Валторна, скажите нам, заради Господа нашего, неужто у вас и таковая роскошь, как милиционер имеется?

- Запросто! - радостно откликнулся Пафнутий Петрович, - в том-то весь и фокус, дорогие вы мои, что сельцо Большая Заводь… тьфу!… Проповедь… тьфу!… Срановка, короче, - это вам не фиг собачий! Это… У-ух! А, кстати, чего это ваш друг там под столом делает? Он чего, уже напился? Нехорошо!

- Что вы, что вы! Вовсе нет! - воскликнул почти обиженно Валторна, - это он просто про милиционера услыхал. Понимаете… м-м-м… ну, бродячий философ, всё-таки…

- А-а-а! - перебил его, заговорщически подмигивая, Пафнутий Петрович, - понятно, понятно!

И тут он сделал такой откровенный жест, что у всех троих одновременно отвисли челюсти, что доставило большие неприятности Б.Ц., который из-за своего не совсем удобного подстольного положения, чуть было не свернул себе мандибулу (как он из такого положения умудрился узреть сказанный жест Пафнутия Петровича, остаётся загадкой и для самого автора).

- Кстати этого добра у нас достаточно! - высоко воздев палец, разглагольствовал великий районный шашист, - энтот хрен на горе, - он ткнул пальцем в распахнутое окно, - аккурат посередь оного поля торчит. А насчёт милиционера, вы, молодые люди, не беспокойтесь, ему такими делами заниматься некогда. Вы думаете, если бы было когда, этот прыщ избранный меня донимал бы? Хрена! Я б его по этапу бы отправил . В Сибирь! К медведям! К цыганам! - он утёр пот, перевёл дух и немного успокоился, после чего продолжал: - этот урод, олух трезубца Посейдонова, окончательно сбрендил! Чем, вы думаете, он сейчас занимается? Ведёт следствие по факту исчезновению полутора килограмм свежей рыбы. Причём, шельма, мухлюет и покрывает всячески настоящего виновника своего кота Гостомысла. Идиот! Так что не беспокойтесь, пыхайте на здоровье!

Б.Ц., облегчённо вздохнув, вылез из-под стола. Стаканы вновь наполнились. Пьянка продолжалась…

-Я, уважаемые сограждане, - продолжал мочалить язык Пафнутий Петрович, - вам вот что хочу сказать. Одностороннее развитие личности есть наибольшее зло для государства и власти, каковое только можно измыслить. Водка водкой, а о культурной жизни тоже забывать не следует, к примеру вот взять хотя бы поэзию…

- А вы, что, и поэзией занимаетесь, - осведомился Любитель Жаб, пребывая дотоле в состоянии, близком к полуобморочному.

- О, да! - глаза Пафнутия Петровича загорелись нездоровым блеском. Поэзия - мой дом родной. Никогда я не чувствовал себя так хорошо, как выпимши поллитровочку и пиша высоким штилем свои стихозы.

- Сти… что? - вытянулся в лице Валторна.

- Стихозы, мил человек, стихозы. Вы спросите, откуда сие причудливое название, ласкающее слух, подобно музыке сфер? Это моё личное изобретение, скромный вклад в копилку мировой культуры. Когда-нибудь, я верю, моё имя прозвучит в одном ряду с такими гениями, как Тредьяковский, Северянин, Кручёных…

- А нельзя ли чего-нибудь прочесть нам из вашего творчества, - скромно спросил Любитель Жаб.

- О, несомненно! Вот моё последнее творение. Внимайте!

Путешественники были просто ошеломлены таковым шедевром и не нашлись, что же им ответствовать.

Впрочем, в этом уже не было нужды. Пафнутий Петрович уже сопел, уронив свою поэтическую голову на стол.

Петух прокукарекал трижды. Из-за бугра вновь выкатилось солнце. В сельсоветовской избушке медленно поднялись с пола три фигуры. Они отряхнулись и стали рыскать по помещению. Через некоторое время Любитель Жаб отыскал, наконец, желанный эликсир, и все трое, освежив свои головы и взяв под козырёк, проходя мимо всё ещё сопящего хозяина, вышли из помещения и направились к соседнему холму.

Над холмом висел туман.

- Вот она, любезная, - шептал Б.Ц., мягко проводя руками по стеблям, листам, соцветиям.

Валторна зачарованно смотрел на это великолепие. Любитель Жаб бурчал что-то себе под нос и ковырялся в заднице.

Так они зачарованно брели по полю, пока не наткнулись на того самого хрена, который ещё вчера заинтриговал их внимание.

На сей раз оный хрен не торчал, как вчера, на вершине в непонятной позиции, а сидел, поджав ноги и, конечно же, пыхал.

- Здравствуйте, многоуважаемый, - произнёс Валторна.

Хрен промолчал.

- Так! - решительно произнёс Б.Ц., - вы двое идите надерите конопельки. А я пока побеседую с этим типом.

Валторна и Любитель Жаб развели руками и удалились в заросли. Б.Ц. же плюхнулся в позу лотоса и что-то сосредоточенно забормотал.

Надрав продукту, Валторна и ЛюбительЖаб возвратились к своему товарищу. Тот, увидев их, вскочил на ноги и сообщил:

- Это великий учитель Еримото Миномото из самой Нагасаки. Постигает здесь.

- Чего, - с совершенно дурацким видом спросил Любитель Жаб.

- Просветления, дурень! - отозвался Б.Ц., - впрочем, спроси у него сам.

Любитель Жаб почесал в затылке и спросил досточтимого учителя:

- А скажи-ка мне, отец, что такое потец?

Еримото Миномото резко встал на ноги, схватил огромный дрын и, что было мочи, задвинул вопрошающему промеж глаз. После этого он принял свою вчерашнюю позу: встав пупком на север, он повернул лицо на запад, ступни ног развернул на восток, правую руку, согнутую в локте, он направил к зениту, а левую, в таком же положении, направил вниз.

- О, велика его мудрость, - простонал Б.Ц., - пойдём отсюда, друзья.

Валторна понимающе кивнул и, подхватив на руки находившегося в состоянии бессознательной прострации Любителя Жаб, побрёл вслед за Б.Ц., вниз по холму.

Дойдя до подножия, они положили на мягкую шелковистую травку пострадавшего за чужое просветление товарища и принялись за работу. Работа подходила к концу, когда Любитель Жаб очнулся и обратился с вопросом к Б.Ц.:

- Слушай, наркоман, а что означает поза этого далай-ламы?

После произнесения этой фразы, Любитель Жаб, на всякий случай втянул голову в плечи и прикрылся руками.

- Это поза просветлённого Будды, - ответствовал Б.Ц., - иначе поза свастики, или солнечного колеса; она означает, что ни на западе ни на востоке, ни на земле, ни на небе нет никого равного ему в просветлении.

- Та-а-ак, - произнёс злорадно Любитель Жаб, засучивая рукава, - а как быть с севером и югом? Не порядок!

- Нет, друг мой, ты не понял, - смиренно продолжал Б.Ц., - земля - есть юг, а небо - север.

- Ну это какие-то интеллектуалистич-ч-ческие заморочки, а это искусство должно быть понятно народу. Щас мы его поправим.

- Сучец в глазе брата узрев, в своём бревна не усёкши, - раздался за их спинами тёплый голос.

Гневный Любитель Жаб решительно обернулся, но внезапный свет озарил его душу. Там в чёрной рясе, но в белом клобуке, сия печальной наставительной улыбкой, стоял собственной персоной отец Федот. В руках его был жезл, увенчанный мальтийским крестом, глаза излучали несказанную доброту.

- Оставь чадо, этого удолбанного будду, у меня для вас есть дело поважнее. Продукт сей тоже пока приберегите, - он кивнул в сторону аккуратной горки - плода трудов неутомимых Валторны и Б.Ц., - где здесь обретается раб Божий Пафнутий?

Маляр Степан Игнатьев проснулся, хлебнул пивка и отправился на работу, заворачивая по пути во всякую пивнушку.

В предрассветных сумерках на полянку близ сельца Большая Заповедь Вождя Мирового Пролетариата приземлился дирижбандель. Из него вылез растрёпанный и пылающий яростью отец Синклитий Пентаграммов и прямиком направился по направлению к сараюшке, знакомой нам уже по происшествию с неоднократновышеупоминавшимися тремя путешественниками.

Он по-хозяйски вломился в сараюшку и, усевшись на стоге сена, начал усердно бормотать что-то страшное, дьявольское и непотребное.

Бр-р-р…

Закончив своё бормотание, он встал, улыбнулся и, совершенно успокоенный и взбодрённый прошептал: “Сегодня уже полнолуние”, и, усмехнувшись, величественно вышел из сарая.

В то утро Великий Председатель не встал с постели, а в стольном граде Трабзоне начались настоящие волнения, подстрекаемые бесстыжими лидерами оппозиции.

Солнце, как уже говорилось, имело место взойти. И, в то время, как три странника отправились в путь, по направлению к конопляному холму, увенчанному фигурой Еримото Миномото, чёрный отец, злорадно потирая ручки, направлялся к сельсовету.

Подойдя к двери, злыд почтительно постучался. Никто не откликнулся. Тогда он резким ударом ноги распахнул дверь и вошёл вовнутрь.

Пафнутий Петрович мирно храпел, лёжа на председательском столе.

Синклитий Пентаграммов подошёл к столу и презрительным жестом опрокинул его. Затем, с царственным видом водрузившись на стул, он с мерзкой ухмылкой стал наблюдать за барахтающимся в недоумении Пафнутием Петровичем.

- Здравствуйте, любезный кузен, - елейным тоном произнёс Синклитий и неожиданно резко добавил, - слизняк!

- Сгинь, сволочь, - яростно, с побледневшим лицом и покрасневшими носом и ушами, заорал, потрясённый сим зрелищем, Пафнутий Петрович.

- Да брось ты, милый мой, - вновь вкрадчиво произнёс Синклитий, вставая со стула, - всё-таки ж родные люди, родственники, а?

- Никакой ты мне не родственник, - с ненавистью прошипел Пафнутий Петрович, - сволочь ты, выродок!

- Э, нет, любезный кузен, - ответствовал Синклитий, расхаживая по комнате, - если уж на то пошло, то это ты выродок! Или с родословной нашей не знаком?

- Ненавижу, гад, - сбиваясь на шёпот бормотал Пафнутий Петрович, - зачем ты сюда заявился?

Он схватил несчастного председателя за грудки и заглянул ему в глаза.

- Ничего ты от меня не дождёшься, исчадие ада!

- Ну-ну! Хоть насчёт исчадия и верно подмечено, но зачем же так гневно, - усмехнулся Синклитий, отпуская Пафнутия Петровича и поворачиваясь лицом к портрету сэра Исаака Ньютона, - не хочешь быть с нами душой - не надо, хоть жалко, конечно, но куда деваться… В конце концов нам ведь не твоя душа нужна, а лишь…

- Только попробуй, гад! - воскликнул Пафнутий Петрович, схватив в правую руку осколок бутылки.

- Ну зачем же так грубо, по-гопнически, - возразил Синклитий, разглядывая табличку под портретом, - у меня на этот случай есть один хороший вариант.

Он обернулся и шагнул на Пафнутия Петровича.

- Так, говоришь, шашки… А вот меня, дражайший кузен, в шашки-то ты и не обыграешь!

- Что-о-о?!! - возмущённо, забыв обо всём остальном, заорал Пафнутий Петрович, - да как ты смеешь, хам!

- Ну, что ж… Предлагаю тебе сыграть партию. Если выиграешь ты - я убираюсь из твоей… Срановки, а если я - то, извини, я заберу у тебя то, что мне нужно.

- Согласен! - яростно завопил Пафнутий Петрович.

Остолбеневший Пафнутий Петрович увидел, как из воздуха материализуется доска со 169 (13х13) клетками. Возражать у него уже не было сил. Он совершенно потерял волю.

Когда отец Федот и три его новообретённых спутника ворвались в избушку, чёрное дело уже свершилось. Стены, пол, потолок и всё, что находилось внутри помещения, было забрызгано кровью и ошмётками плоти. Вместо Пафнутия Петровича, в углу валялась бесформенная груда чего-то дурно пахнущего. В центре этой ужасающей картины возвышался сам чёрный воин Синклитий Пентаграммов. В правой руке воздетой вверх, он сжимал сердце своего кузена, над головой его кружились невесть откуда взявшиеся вороны, губы его шептали какие-то пакости. Вероятно, он злорадствовал.

- Остановись, сатана! - прогремел в гневе отец Федот.

- А-а-а! Зловредный попишко! - прорычал отец Синклитий и вперил огненный взор в отца Федота, - я так и знал, что ты здесь появишься… Я тебя ещё на ужине у этого дегенерата Иова приметил. Ну иди ко мне, дорогуша, войди в мой храм! Ко мне, негодный урод! А вами, молодые люди, - добавил он уже спокойным тоном, обращаясь к спутникам Федота, - я позже займусь, так что, убедительная просьба: не расходитесь.

- Дети мои! - вдохновенно возопил отец Федот, -образуем крест святой! И да окропим нечистую силу! Сгинь, враг! Отправляйся в ад!

Все четверо встав по сторонам света, достали свои пенисы и дружно стали уринировать на воплощённое зло.

Синклитий Пентаграммов неожиданно сморщился и побледнел. Из его гортани вырвался ужасающий вопль. Он стал оседать под струями мочи и, подобно сказочной волшебнице Бастинде, постепенно растаял, превратившись в грязную лужицу.

И сейчас же в ответ грянул гром. Молнии прорезали небосвод. Разразилась гроза. Очистительный ливень обрушился на землю, смывая накопившуюся мерзость.

Срановское кладбище задрожало. Вопли из могил разнеслись окрест. Волки, приобретя свою прежнюю сущность, изумлённо переглянулись и, пожав ушами, разошлись отдыхать перед очередной охотой. Серые котики с радостным мявом разбежались по домам.

Мертвецы возвратились в свои могилы. Ад разочарованно вздохнул.

Великий Председатель, ощутив внезапный подъём сил, выскочил из больничной койки и кинулся писать указ о неотложных мерах. Жизнь продолжалась.

Правда восторжествовала.

Маляр Степан Игнатьев, лишившийся по поводу дождя, мирно направился пить пиво.

Солнце встало над страною. Дождь покапал и прошёл. Полдень красит нежным светом всех и всем же хорошо! Облегчённо дышит весь народ. И спасённый президент.

И РАДОСТНО ВСЯКОЙ ЖОПЕ!

О, Боже, славься вечно ты

И осиян будь славой!

В чертогах вечной мудроты

Со дланью своей правой!

Ура!

Вот вновь мы радость обрели.

Едим мы воблу с пивом.

Мы в благодать вновь забрели,

В саду мы вновь красивом!

Ура!

О, славься, сладостный Федот,

Твоей могучей дланью

Избавлен был от зла народ,

Не отягчившись бранью!

Ура!

О, славьтесь, юноши благи,

Своей мочою славной

Для многих жителей страны

День сделали вы главным!

Ура!

Ликуй и пой же, весь народ,

О сей гишторьи славной.

Да сгинет навсегда урод,

Что нас обидел манной!

Ура!

Ура! Ура! Ура! Ура!

О сей гишторьи славной.

Ура! Ура! Ура! Ура!

Нас не обидят манной!

До свидания, господа подьячие, вы нам порядком надоели.

Отец Федот, по завершении своей миссии, решил малость оторваться. Но консультирующий его наркоман Б.Ц. что-то слегка напутал, и отец Федот попал в объятия апостола Петра.

Сельский юродивый так обрадовался исчезновению Пафнутия Петровича, что треснул от счастья.

Жена его тоже умерла.

Железный властитель преступного мира был арестован в своём бассейне, в то время, когда он занимался одной весьма привлекательной блондинкой. Большинство его соратников было тоже арестованы.

Правда, потом всех отпустили.

Наркоман Б.Ц. уехал в Тибет и там умер.

Любитель Жаб совсем спился и умер.

Валторна стал поэтом, написал 2687 стихотворений и тоже умер.

Герцог с отвисшей мандибулой до сих пор ездит в электропоезде Крыжополь - Вшивоград, а сердобольные старушки кормят его пирожками с яблоками.

Еримото Миномото в своей замечательной позе ушёл под землю, ибо местность оказалась весьма болотистой.

Но всё это не главное!

Главное то, что Великий Председатель был спасён, а вместе с ним и вся страна, а то и, как знать, весь мир.

Одному маляру Степану Игнатьеву это было по фигу. Он продолжал пить пиво.

На востоке всходила жопа…

Автор выражает благодарность:

1. своей экс-милой, без которой эта повесть никогда не была бы написана;
2. А.В., В. И Ж. за моральную поддержку и рецензирование;
3. Волкову П.В. за консультации по дзен-буддизму, большей частью не пригодившиеся;
4. себе, за столь непомерный и непосильный труд, как написание сей повести.

Автор приносит извинения:

1. своей экс-милой за то, что плюнул ей в чайник;
2. А.В., В. И Ж. за какую-нибудь пакость, которую он на днях придумает;
3. Волкову П.В. до кучи;
4. себе, сам знает за что.

Автор ждёт благодарности от Ани Л. За сладкий сон, навеянный чтением этого произведения.

Всё.