И поэты есть мудрые на Руси!
Книжечку эту, величиной с ладонь, привез из Тамбова наш главный редактор А.В. Ларионов. (О тамбовской поездке московских писателей мы рассказали в «Слове» № 11— 12, 1997). Ее подарили сыновья известного в Тамбове художника и поэта Николая Ладыгина (1903—1975): присовокупив слайды с живописных работ отца, архивные фотографии и Целую папку газетных вырезок, посвященных судьбе и творчеству отца. Книга, названная «Золото роз», была издана в Тамбове в 1993 году и является первой
в России, целиком состоящей из палиндромическчх стихов. Палиндром с греческого — «бегущий назад». Это слова, строки, фразы, которые можно читать одинаково, слева направо и наоборот.
В предисловии к книге стихов Н.Н. Ладыгина поэт и литературовед Сергей Бирюков, много лет посвятивший изучению и пропаганде его творчества и подготовивший книгу к печати, так пишет о Ладыгине: «Палиндромическче стихи И И. Ладыгина воскрешают слог древней русской литературы, восходящей к библейскому слогу, одический пафос Ломоносова и Державина, фольклорную веру в Слово».
4 апреля 1998 года в Тамбове широко отмечалось 95-летие со дня рождения Николая Ивановича Ладыгина. Благодаря неустанным трудам Сергея Бирюкова и помощи и содействию сыновей Николая Ивановича Ладыгина — Бориса и Алексея, мы имеем возможность познакомить читателей «Слова» не только с его удивительной и завораживающей поэзией, но и с его живописными работами. (См. последнюю обложку номера ) Предваряет публикацию очерк Сергея Бирюкова
| Лет двадцать назад на улицах Тамбова
можно было встретить этого человека. Осенью и
весной на нем неизменно были длиннополое пальто
старомодного покроя и широкополая шляпа.
Несколько непривычный по тогдашним меркам облик
довершала окладистая борода. Если сильно везло, можно было увидеть его и с этюдником. Николай Иванович Ладыгин был художником и поэтом. Работы его выставлялись и в столице. Известность же поэта Ладыгина была в основном устной. При жизни его стихи попали во всесоюзную печать лишь однажды, это был журнал «Русская речь». |
 |
Николай Иванович Ладыгин. Тамбов. 1967 год
Родился Николай Иванович в 1903 году в
старинном городе Рославле Смоленской губернии,
которому недавно исполнилось 850 лет. Учился в
местной гимназии, славной тем, что здесь же
когда-то получал образование выдающийся
скульптор С Т Коненков. В молодые годы Ладыгин
избрал профессию техника-изыскателя железных
дорог. С экспедициями исходил Урал и Север
России. Серьезная травма ноги заставила его
вернуться в родной город и вспомнить об
увлечении рисованием. Вскоре он создает в
Рославле художественную студию имени Врубеля,
вступает во Всероссийское кооперативное
товарищество «Художник». К сожалению, его работы
рославльского периода не сохранились. Они
погибли в огне войны Уже 2 июля 1941 года город
начали бомбить. В июле шли тяжелейшие бои на
Рославльском направлении. Третьего августа
город был сдан. Среди тех, кому удалось уйти в тыл,
была семья Ладыгиных.
Голодных и полураздетых Ладыгиных, как и тысячи
других семей, приютила Тамбовщина. Остановились
в селе Вельможке. Николай Иванович пошел
работать в школу, а его жена Александра Ивановна
— воспитателем в детдом, где вскоре стала
директором. В Вельможке задержались на целых
десять лет. Жили, как и все в военные годы, скудно.
Но дочери Ладыгиных Елене Николаевне
запомнились веселые праздники в школе и детдоме.
Душой праздников был Николай Иванович. Он
сочинял пьесы и сам их ставил с детьми,
придумывал оформление. «Просто поразительно, как
ему все удавалось, ведь не было никаких
материалов. Ничего, кроме фантазии», —
вспоминает Елена Николаевна. Из такой фантазии
появилось в детском доме электричество. Николай
Иванович построил ветряной двигатель
собственной конструкции.
Окончилась война Ладыгины узнали, что Рославль
разрушен, возвращаться было некуда. Да и в
детдоме некому пока было заменить Александру
Ивановну. Так и жили в Вельможке до 1952 года, когда
художника Ладыгина, в 1947 году уже принявшего
участие в областной выставке, уже замеченного и
выполнявшего заказы, пригласили работать в
областной центр.
В Тамбове он быстро сходится с местными
художниками, литераторами, журналистами. Его дом
известный советский поэт Николай Глазков
позднее назовет ТДЛ — Тамбовский Дом Ладыгина.
Во второй половине 50-х годов оживляется
художественная жизнь, в Тамбов часто наезжают
поэты из Москвы и других городов и областей.
Многие из них были гостями дома Ладыгина.
Любитель неторопливой беседы и шахмат, Николай
Иванович был рад гостям. Он специально готовил
для них сюрпризы. То это была новая картина, то
новые стихи. Николай Иванович легко писал
посвящения друзьям, любил стихотворную игру. В
середине 60-х годов он увлекался палиндромом.
Каждому из нас знакомы слова «казак», «шалаш».
Они читаются по буквам в обе стороны. Существуют
и обратимые фразы. Помнится державинская строка
«Я иду с мечем судия». Палиндром пользовался
полными правами у русских поэтов-силлабистов.
Затем он практически исчезает из печати,
продолжая существовать в устной традиции. И
возвращается в литературу на новом этапе в XX
веке. В 1913 году Велимир Хлебников пишет
стихотворение «Перевертень», а в 1920 году
палиндромическую поэму «Разин», включенную в
первый том его пятитомного собрания
произведений.
 |
С творениями Хлебникова в объеме
пятптомника Ладыгина познакомил тамбовский
литературовед Б.Н. Двинянинов. Становление
Ладыгина-палиндромиста проходило в постоянном
общении с Двиняниновым, блестящим знатоком
русской поэзии и, что особенно важно, поэзии
первой трети XX века. |
Семья поэта Н Ладыгина Слева
направо Лена—дочь, Николай Иванович, Таня— дочь,
Ваулина Александра Ивановна— жена и сын Леша
Тамбовская область. Село Вельможка 1948 год
Но Ладыгин не стал продолжателем Хлебникова. В
поэзии Николая Ивановича привлекала не
философия слова, а его игровые возможности. Он
писал акростихи, тавтограммы, то есть такие
стихи, в которых большинство слов начинается на
одну и ту же букву. Увлекался он и строгими
формами. Например,
написал венок сонетов. В своих обычных стихах он
во многом следовал одному из самых ироничных
поэтов — Николаю Глазкову. Недаром он посвятил
ему акростих и одну из тавтограмм, которая
начинается вот такими строчками:
Гудит не горечью Гренады
Глазковский говорок.
Глазков — гротеск. Глазков — громада,
Гуманен и глубок.
Глазкова горные глаголы
Гармонией гремят
И гордые глаза на годы
Грядущего глядят...
И палиндромические стихи Ладыгин
поначалу писал как шутливые. Но дело в том, что
палиндром, в силу своей специфичности,
существенно меняет акценты. Он в значительной
степени лишает стих описательности и выводит его
к неожиданным обобщениям. Тут сказывается и то,
что это наименее заштампованная форма. Если
Ладыгин как автор тяготел к лирическому или
юмористическому рассказыванию в рамках
формальной логики, то сам палиндром обращал
время вспять вместе со строкой, и таким образом
возникал новый смысл. Надо сказать, что поэт
быстро это уловил и наряду с
лирико-юмористическими темами стал
разрабатывать и другие. Поэт обращается к
различным событиям русской и мировой истории,
историческим личностям. Как правило, он
описывает известные эпизоды, но в
палиндромическом варианте эти эпизоды
освобождаются от однозначности, плоскостности
пересказа. В стихотворении «Протопоп Аввакум»
палиндромичность помогает воссоздать без
стилизации страстный аввакумовский слог, причем
не на уровне отдельных строк, даже таких мощных,
как «Ада псари и распада!», а на уровне целого.
 |
Особо надо отметить, что
палиндромические строки Ладыгина текучи, одна
строка перетекает в другую, образуя единство. Вот
яркий пример из маленькой поэмы «Иван Грозный»,
самое начало: Ум, роняя норму, Лих и хил. |
Николай Иванович Ладыгин с сыном
Борисом. Тамбовская область. Село Вельможка. 1948
год
Можно сказать об этом и как-то иначе, но
впечатление неизбежно будет потеряно.
Палиндромичность в еще большей степени, чем
рифма, придает высказыванию объективность. Хотя
это, как и в обычных стихах, происходит не всегда,
а только в тех случаях, когда творческий заряд
автора совпадет с объективной реальностью —
воплощенной или угадываемой.
Почти всю жизнь Ладыгин-художник писал природу.
Его работы появляются на областных, а позднее и
на всесоюзных выставках. Не получив настоящей
школы, вынужденный зарабатывать оформительской
поденкой, чтобы кормить семью, Николай Иванович
до последних дней искал свой стиль в живописи. И.
Левитан, французские импрессионисты были для
него высокими ориентирами в искусстве. Лучше
всего, на мой взгляд, ему удавались пейзажи. Он
любил останавливать мгновения природы как бы
стоп-кадром. Не случайно уже в конце жизни он
пришел к живописи на березовых срезах.
Содержание здесь получало форму, как бы нарочно
подготовленную природой. С юношеской
увлеченностью семидесятилетний художник
вписывал в рамку березового среза прекрасные
образы природы среднерусской полосы. За пару лет
срезов набралось столько, что художник устроил
выставку. И сегодня эти миниатюры украшают
многие тамбовские квартиры.
Его пейзажи на березовых срезах — это как бы
взгляд в природу сквозь природу. Разумеется,
художнику пригодился здесь опыт живописца, но,
думаю, не последнюю роль в этом открытии сыграло
его увлечение палиндромами. На собственном
примере Ладыгин показал, как чувства и сознание
освобождаются от стереотипа.
Освобождение от стереотипа восприятия и
отображения действительности для каждого из нас
— реальная необходимость. Многому приходится
учиться заново. В том числе искусности во всех
сферах жизни. Такую искусность, равную умению
подковать блоху, демонстрирует Н.И. Ладыгин. Он
верил, что его творчество понадобится
соотечественникам.
 |
В это верили и поэты, писатели, которые
познакомились с палиндромическими стихами
Николая Ивановича еще при жизни. В архиве поэта,
который хранят его сыновья Борис Николаевич и
Алексей Николаевич, сохранились отзывы. Приведу
некоторые из них. «Случайно я познакомился с совершенно оригинальными произведениями поэта Николая Ладыгина. Они поразили и обрадовали меня. Как поэт, чувствуя хозяйственную ответственность за нашу поэзию, не могу не выразить своего горячего желания видеть напечатанными стихи и поэмы Ладыгина. Мне кажегся, они заслуживают этого. А Межиров, поэт». |
Сыновья Н. И. Ладыгина — Алексей и
Борис и дочь Татьяна.
Тамбов 3 ноября 1996 года
«Тамбовский поэт Николай Иванович Ладыгин
взялся за трудный жанр. Не всякому поэту
перевертни под силу. Николай Иванович проявил
себя, как штангист поэзии. Н Глазков, поэт»
«Издание палиндромов Н И. Ладыгина отдельной
книгой будет праздником и хорошим подарком для
всех любителей поэтического слова и несомненным
шагом вперед в развитии и теории акцентного
стиха и раскрытии его неограниченных
возможностей Б.Двинянинов, литературовед»
Но издание тогда не осуществилось. В 1975 году Н И
Ладыгин умер. Теперь уже нет в живых Н.И. Глазкова
и Б. Н. Двинянинова — тех, кто постоянно
поддерживал Ладыгина.
Первая посмертная публикация палиндромов Н.И.
Ладыгина появилась лишь в 1983 году в московском
«Дне поэзии». Но настоящее время его обратимых
стихов наступает, кажется, только теперь. Хотя
еще в 1968 году поэт-волжанин Федор Сухов,
познакомившись с Николаем Ивановичем и его
работами, написал строки, которыми хочется
закончить это небольшое вступительное слово.
Что вокзалы мне, что аэродромы,
Что дороги и что поезда —
Вот ладыгниские палиндромы —
Это да!
 |
НИКОЛАЙ
ЛАДЫГИН Золото лоз… |
Осенний сон
Не сова ли била в осень
Лапой? И опал
Лист от сил
Ее?
Не дремуч умер день,
Нет, сам он — заря, разномастен.
Колер елок
Как
Еж, тот же,
Золотисто, вот, сито лоз.
Теша манила калина, машет
Я алая!
И ладили да кадили дали,
И нет еще тени,
Но сыро. Голубое обуло горы. Сон.
Весна
У города на дорогу
Ураган нагару
Летел,
А голого лога
Лен еле зеленел.
А лес у села,
Как
Золото лоз...
Дарю, рад,
Зорям имя роз.
Летев с ветел,
В озере зов
Учил кличу
И
Воле перепелов.
В озере зов,
И горели в иле роги
Коряг. Ярок,
Нов зари мира звон.
Тут
Не вид дивен,
Не день
Тот от
Леса насел, —
А летела,
Алела
Весна. Дан сев.
Лето
На реке рань,
До воды. до вод
Осоки косо
Сели. И лес
Висел. Лес ив.
И кричали у ила чирки,
Тут —
Коростели, лет сорок,
Тополя лопот,
И ели милей
Дива на вид.
Еще
Не день
Хорошело поле, шорох
И лад вдали, —
И мани, трактор-крот, картинами
Силача. Качались
Низины низин
И гор-то отроги.
Еще
Гул. Еще луг
Ревел. Клевер
Косили, сок
Летел.
Али лавину нива лила
Урожая? Аж ору:
Ура! Чару!
Дар гони, виноград!
Осень
Голо. День недолог.
На поле мело. Пан —
Мороз взором
Нес осень.
И лоб одолело до боли
Ее
Гудение,и недуг
Зло полз.
Но слетел сон,
И ладили, жили дали,
Или на мир озими зори манили? —
Не сев ли жил весен?
Зима
Не совы в осень
Туром орут —
Нов зимы дым и звон:
Там холм лохмат
В инее нив,
Тут
Мороз узором
Окно тонко
Лепил. И пел
У сел, в лесу.
И он севером, как море весной
Бушевал... В лаве шуб
Ужо хожу
И я лугами. Зима, гуляй!
Весеннее
Лег иа храм архангел,
И разно тон зари
Он видит, и дивно
Ему в уме.
Еще
Лег на храм архангел
Но кис. С икон
Лак сатана таскал
Девкам. Мак ведь,
Намазались. Сила замай.
Но вздохи их — од звон.
Летел бог. Облетел
Весной он сев
Ярового, говоря:
— Олимп! Мило!
Лише, решил.
— Гори, рог
Луны! — Вынул
Лиру,курил,
Сел в лес.
Но взмок-то пеший, и шепотком звон:
Трам-трам! Март-март!
Тут
Солнечен лось,
Как
Леший, шел,
Логих и соль
Лизал и лаэил.
Тут
И часок косачи
Ломались. Сила, мол,
Ломит и мол.
Летел бог. Облетел
И край, и арки
У дорог к городу.
Лише, решил:
— Гори, рог
Луны! — Вынул
Лиру. Курил,
Потопывая... А вы — потоп?!...
Юность
...То вино, то взоры роз. Вот они, вот, —
Вейтесь, сети Ев!
То ли пилот —
Лев осовел.
Или бичом очи били?
Или разом озарили?
И Леву увели.
А лес-то, от села
Он далече. Ладно, —
Не сосен
И елей
Шорохи, – хорош
Ты, быт!
И Олю юлой
Носило. Воли сон,
Как
Чад удач.
Но сама дама — сон,
А тонка, как нота
«Си». Бич и чибис.
Лев цвел.
Недаром юмора день,
Как,
Сила был... Улыбались.
Сила в Оле... Целовались.
Он жених, и нежно,
Ох и лихо...
А ропот опора
Ее.
Но сияй, сон,
И ропот, сияй. Стопори
Ас, газуя у ЗАГС а.
Да светит Ев сад!
Ода мужчине
Не диво, но виден,
Не жених и нежен,
Томен. Не мот.
Как.
Копер крепок.
Муж! Ум
И воля. Лови
Удалого ладу!
Но косы с окон
Силачу ручались
Мы-де, не дым.
Девы ведь
Те возопили: — Позовет
На лугу лань
И его. Гей,
Казак!..
А мудра жар-дума.
Анна
На морщине нищ роман,
Дорогая. А город
Откинь. Никто
Не ловил. И волен
Я-то. Хотя...
Как
Тать,
Как
Леший, шел
Мохом
И косили соки
Обид. Ибо
И Он, и Ты тиной
Даете ад...
Да что тот чад!
Нам сила — талисман
Лет и тел.
И не сон осени,
А свод ивы, вид овса
И елей
Несут эту осень
Нежности нам... Манит сон жен.
Унес к сену
Я Анну-лань. На, лунная,
Вино нив.
Ее
Камка, как мак,
Или то лозы золотили
Ее?
И мак был улыбками,
И маками
Алела
Анна.
В пути
У сел зима Там из лесу
Дорога на город.
И дуга за села, за леса загуди,
Але! Дуга загудела.
Но кто тот конь,
Отче, что,
Как
Лев с ума даму свел,
Нес, ослепил и пел сосен
Сагу? Отче, что? Угас?
— Нет еще. Тень
Или богема (там его били)
Как
Тина мутит и туманит.
И отупел, слеп. У той
Вороны норов —
Ого-го!
О гетерке — секрет его.
Сила в оказии. Заковались
Они демоном едино.
Тот
Мед его Бог. Едем!
Русалка
Анна
Возникла с Урала. Русалкин зов
Ее -
Жар и мираж.
Или на реке ранили
Ее,
Или не ценили,
Или туманы, вы, намутили.
Она ранена. Рано
Дрогнула. Шалун горд,
Как
Силач. Миги мчались
Короче вечорок.
Он довлел в одно,
То вилял, и вот...
От чага что?
Роз улыбки? Дик был узор.
Тут
Дебри. Мир бед.
И вертушка, как шут, реви.
И нет лета. Тел тени...
Не нам утро. Бор туманен,
И не сойти осени.
— Ищи, — пытала ты, — пищи
Уму
И телу. Лети,
Удал, и ладу
Уведи — деву.
На реке рань.
Мани, лодка, к долинам
И на лоно лани.
Весна - море, роман, сев
А наружу рана.
Весна — реверанс Ев,
А нам ореолы, былое романа.
Сергей Есенин
Села да лес,
Да сад,
Да сила — палисад.
Не стихала малахит-сень.
То полыни сон, осины лопот,
И луна... кони... вино... Канули
И кони — иноки,
И лепет тот оттепели.
Не шабаш себе — бесшабашен
Нес осин и сосен —
Не сонь, но сень,
И разгон у ног зари
Не в звон, но в звень.
Матери-лире там,
Как
Лава, душу давал.
Но говорят яро: — В огонь!
Сер Есенин, и нес ересь
Кабака. Кабак
Ему — в уме.
Туши пишут,
Киты: — Нытик,
Кулака лук
Тянул. Унять!
И туманит тина мути...
А на душу дана,
Не сепия, и песен,
Как
Мед жаждем...
Не дубу буден
Тавро зари разорвать.
Да, синел клен, и сад
Матери. Лире там,
Как
Лава, душу давал.
В зале Шишкина
Тени, тени... Нет и нет!
Не сник Шишкин. Сень
От дуба, будто
Течет,
То веет. Ее вот
Он видит. И дивно
Нам: утро, бор, туман.
Тут
И он сел лесной
Дед.
И он. Зима, бор густеет сугробами. Зной
Весны. Тын. Сев.
Вон рожь. Жернов!
Забери шире баз
Ее
И на муку мани.
Тут
Колер елок,
Нежа вид, и важен,
И суров. О Руси!
О нас и писано!
Тут
Ручей катит, и такие, чур,
Виды. Вы — Див
И ударник, Шишкин... Радуй,
Зал, глаз!
Ван Гог
Винсент не с нив
Дал клад.
Он в Арле пел равно
Веси и сев,
И крик кирки.
Манной он нам,
И код — «Едоки...»
Голод долог,
А те щи — нищета.
О, летит сон юности. Тело
Болит и лоб.
Ох – ухо!
А палата - та лапа
Опутала тупо.
Клещи — щелк!
И Гаше шаги.
Зло полз
Аккорд рода.
А лира дарила
Еще и еще.
И дар тетради,
И крик кирки.
Протопоп Аввакум
Мук Аввакум
Не убояся. О, буен,
Народен. Не до ран
Ему. В уме
Вот сие: — Неистов,
Мерю тюрем
Нары. Рань.
Темень. Неметь,
Умереть терему
И лишили
Сана нас...
Как
Лед, удел
Печален. И синела чепь,
Нов злил звон
Ее...
Собака, бос,
Я ел, млея,
Ужо кожу.
Но снеди виден сон.
На свете в сан
Верили Жили. Рев
Теперь. Трепет —
Мера секты. Сыт кесарем
Поп.
Мода гадом
Течет.
Но кинь, Никон,
Радуяся, удар
Еще.
И маши кукишами,
Даря обедни, инде бояр ад.
Они убили буйно
Ту веру. Ревут
И машут ушами
Макакам,
И кару дураки
Носят. Я сон
Учуял. Я учу.
Я мел племя
Лисиц и сил
Демона. Но мед
Дул блуд
Се блудил и дул бес.
О рок. Скоро
Умереть терему.
Сану у нас
«Ату!» моему. В уме омута.
На душе взвешу дань
Молений. И не лом
Веры — рев —
Несу осень
Себе небес...
Ага, та ватага,
То палача лапоть,
Рев зимы, дым и зверь
Аду коптят покуда...
Мук Аввакум
Не убояся. О, буен,
Ясен, зов вознеся,
Яро в огонь говоря:
— Бур сруб
И горит. И роги
На вас, и саван,
Ада псари и распада!
Но мамон
Летел,
А за
Ним ад. Аминь.
Петр Первый
...Немота. Томен,
Ты, быт.
Иное они, —
То ботинки, то бот
Или парус. Ура! Пили,
Работая, а то бар
Или мота томили.
И они будили дубиной
Митрофанов. Вона, форт им!
Или
Те верфи — миф? Ревет
На типа капитан,
Либо бил
И его. — Гей,
Матросы! Сор там.
А на
Утро: — Фелуку Лефорту! —
Не день
Немоты томен,
Но вело доле. Вон, —
Оно —
Ново. Кит, немота! То Меншиков, он!
О, Данилович, и воли надо,
И еще щей,
Тут
Наш обед, дебошан.
Не дрема, замер день.
Но взлетел звон:
На киле великан.
Хор: — О, Петр! Те — порох,
Как
Черти, рады. Дарит речь
На киле великан:
— Се паша - пес,
Али сила?
Туда дадут
В резерв
Воза ядер, вредя... Азов.
Как
Народ, ободран,
А взят, язва.
И крутили турки,
Сила тупа. Запутались.
Упор в Европу
С уремы двинет в тени, в дыме Русь.
Море, вестимо, томит
севером...
Те в азарте. Петра завет:
Море — мир, примером.
Но и царище! Щи — рацион,
И курит, и руки,
И пот, как топи
Болота. Зато лоб,
Не муза, разумен...
И рубили бури
Окно тонко.
Упор в Европу
И дорога – город, и
Межа копала. Покажем
Силу лис
И орд, и гул ракит. И Карлу гидрой
И т.д. идти.
Вон с основ!
И рубили бури,
Ломили мол.
То Питер орет. И пот
Лил и лил.
Работали. Сила-то бар,
А народу худо. Рана
Алела
Но город, дрог он
И нов. Звони
Ало, колокола!
Марево
О вера моя, о марево,
Вы ропот, то порыв,
Как
Ветер, орете в
Окно. Так шуми, зимушка, тонко,
Намути туман,
Намаши игру пурги и шамань,
Будили ли дуб,
Носил ли сон
Мечты (быт чем
И хорош) и летели шорохи,
И летят ели,
Ажур кружа.
Тучам и зима чуть
Тени кинет —
Меркнет стен крем,
И от сугроба бор густой,
Как
Немота, томен,
Или суров. О Русь!
Я нем. И меня,
Как
Будто тот дуб,
Обуло грезой озер голубо.
Но сыпи зимы сон
И радугу дари,
И кумира дари муки.
О вера моя, о марево.
Дива
У видя Диву,
Недужен нежу день
Тот.
Велит сон веры: ревности лев
И желчи бич, лежи!
Мадам, о Лебеде белом Адам
Ноет. И диво ли мило? Видите, он
Мудрости желал, а лежит сор дум.
Ей муз арена — неразумие.
А муз аренда на дне разума.
Он — кому ум окно —
Он видит сон юности. Диво,
Лепетно тон тепел,
А пери все же свирепа.
Мороз улыбки дик был узором.
Узор губ угрозу
Нес, осень.
Вот ушла, звала в зал шутов.
И, утеснен, сетуй.
И возьмет темь. Зови
И мани встречу, черт с винами.
Недужен нежу день
Тот.
Нежу ненужен,
Как
Косе песок.
