X. И-Бань (Гунь)
Лисы-оборотни

(Авторизованный перевод
и примечания Игоря Баронова)

            О ГЛАВНОМ УСЛОВИИ ЛИТЕРАТУРЫ
                    (Введение в читателя)

РАССКАЗЫВАЮТ, ЧТО НЕКОГДА В ПРОВИНЦИИ ВНУТРЕННЯЯ МОНГОЛИЯ ЖИЛ НЕКИЙ ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ ЦЗЮЙ-ФЭНЬ, И БЫЛО У НЕГО ДВЕ ЖЕНЫ: ОДНА ВОСЬМИ, ДРУГАЯ ШЕСТИДЕСЯТИ ТРЕХ ЛЕТ ОТ РОЖДЕНИЯ. К сожалению, больше я не имею никаких сведений об этом достойном человеке. И уважаемое имя его упомянул для того лишь, чтобы начать мою повесть надлежащим образом. Ничего не знаю также о том, как ныне пишут в других провинциях, но у нас в Сивине принята традиционная форма рассказа. Я не считаю себя старомодным писателем, однако полностью согласен с мнением членов Союза писателей Лунь-Мэня, И-Лин Чжао, Хуй Вэнь-Мо, Чжан Ло-Баня, Син-Тханя, БуйЛинь-Фаня, У-Цзин Цзиня, Гань Пэнь-Чжао-Ляня, Жи Дао-Шэня и других, а также товарища Гуня, что любое литературное произведение прозы является таковым лишь при условии, что оно начинается со слов «рассказывают, что некогда в некоторой провинции жил некий человек...». Какими словами продолжит повествование писатель — это уже всецело зависит от его идейной закалки и таланта. Товарищ Гунь, между прочим, всегда считал, что если бы содержание многих книг ограничивалось одной начальной фразой, то всю литературу нашего уезда можно было бы считать классикой. И кто знает — шутил он или говорил серьезно?

Нелишним будет также заметить, что лисы-оборотни являются обязательной принадлежностью истинной литературы, и большинство менее талантливых авторов, даже если они не справляются с трансцендентным образом этого персонажа, спасают свою репутацию тем, что упоминают о нем хотя бы только в заглавии. Не будем, однако, апеллировать к читателю...

ПЕРВОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. «Хоэирхоон жыийрлган бэз миннихийн онэр»— сивиньско-монгольское выражение, означающее дословно «богини нашего удовольствия клитора медоточивого едва коснуться языка кончиком сластолюбивым», ввиду его пространности и присущей восточной литературе утомительной метафоричности, переводчик счел необходимым заменить более понятным русскому читателю словом «апелляция».

...ограничившись упоминанием о том, что мои скромные литературные опыты вот уже более шестидесяти лет пользуются благосклонным вниманием Лунь-Мэня, И-Лин Чжао, Хуй Вэнь-Мо, Чжан Ло-Баня, Син-Тханя, Буй Линь-Фаня, У-Цзин Цзиня, Гань Пэнь-Чжао-Ляня, Жи Дао-Шэня и других, а также товарища Гуня, не говоря уже о миллионах непрофессиональных читателей в нашем уезде.


            О НЕДОСТОЙНЫХ ПОДДЕЛКАХ

Работник или работница, которые стоят у книжного прилавка и с трудом раздумывают, как потратить заработанный в кооперативе, пропитанный потом урожая последний юань, лучше купите эту книгу!

Но не перепутайте ее с недостойными книгами. Приходится опасаться, однако, что вам попадется не та книга, а совсем другая, но хотя и похожая. Поэтому лучше сначала прочитать ее, а потом уже купить и подарить родственникам, которые умеют читать.

Бойтесь некоего И-Баня из Бецзина — его книга «Лисы-оборотни» очень плохая. Там пишут про китайского резидента нашей разведки в Москве, который работал главным кашеваром в ресторане «Пекин», и что чужая жизнь без доброй дороги сбила его с правильного пути, и он предал народ КНР и лично товарища Гуня, потому что он женился на русской милиционерке Марусе, и поэтому стал бояться за свою презрительную жизнь. Стиль книги очень плохой, а идейно она выдержана в смысле сочувствия предателям.

Есть еще один писатель И-Бань из Тайбэя. Этот некий И-Бань тоже пишет книги. Он тоже писатель.

И вот у него есть им написанная книга «Лиса-оборотень» про некую работницу Чжи Лю-Ли. Эта работница пользовалась всеобщей любовью на работе — как в поле, так и в свинарнике. Она выращивала поросят для консервирования тушенки и всем мужчинам с радостью давала то, что они хотели. За это ей как передовику подарили трехколесный мотоцикл «Урал», и она поженилась на работнике железной дороги. А муж не знал, что Чжи Лю-Ли часто любят другие мужчины, потому что он был сексуально отсталый человек. А ему сказал про это участковый милиционер. А он спросил у всех. И все сказали: а мы ничего не знаем. А он не спросил напрямую у Чжи Лю-Ли, потому что был скрытный и болезненно ревнивый человек. Он решил проследить за женой. А жена была умная и хитрая, и он думал, что ночью она пойдет к любовнику. А она стала воровать тушенку из склада. А муж это увидел и понял, что жена у него добрая и по отношению к нему честная и хозяйственная. И он поехал с радостью и сказал милиционеру, что тот говорил неправду, что Чжи Лю-Ли склонна к полигамии. Милиционер выпил с ним две бутылки водки и стал смеяться, что у него жена хитрая, как лиса-оборотень. И говорил, что не верит, что Чжи Лю-Ли в эту ночь не спит с кем-нибудь. А муж горячо возражал и предлагал милиционеру убедиться в его правоте. И они вместе с милиционером поехали на мотоцикле ночью на склад. И они увидели там Чжи Лю-Ли. Она выходила из окна. У нее в руках было четырнадцать банок кооперативной тушенки. Милиционер стал свистеть в свисток. Но муж отобрал свисток, потому что он не желал огласки. А милиционер схватил Чжи Лю-Ли за плечо и стал отбирать тушенку А муж ударил за это милиционера, потому что был ревнив и ему не понравилось, как милиционер смотрит на его жену. А милиционер выстрелил в воздух и испортил колесо мотоцикла «Урал». А мотоцикл был новый, и это был им подарок на свадьбу. А ведь ни у кого в округе мотоцикла «Урал» больше не было, только еще у милиционера. Однако у милиционера был желтый мотоцикл «Урал» и настолько старый, что даже не ездил. А у мужа Чжи Лю-Ли был зеленый мотоцикл, а также новый, и даже ездил. Поэтому Чжи Лю-Ли закричала в припадке истерики:

- УБЕЙ ЕГО! У НАС НЕТ ДЕНЕГ, ЧТОБЫ КАЖДЫЙ РАЗ ПОКУПАТЬ НОВОЕ КОЛЕСО, А ВЕДЬ ТЫ ХОТЕЛ В ОТПУСКЕ СВОЗИТЬ МЕНЯ В ХАРБИН!

Муж был пьяный, возбужденный и злой, поскольку рядом находилась страстно и безответственно им любимая жена. А милиционер был также пьян и почти ничего уже не понимал и вообще собирался пойти спать. А муж еще не хотел спать. В нем бушевали низкопробные инстинкты — он хотел избавиться от милиционера и затем овладеть женой прямо у окон склада, на жухлой траве, озаряемой бледным светом китайского полумесяца.

И тогда они в порыве антиобщественной страсти убили милиционера при помощи рук и ног. А потом они сокрыли его прямо в истекающей кровью спецодежде.

Но все равно их вслед за тем арестовали и мужа казнили. А Чжи Лю-Ли сказала, что муж ее принуждал в извращенной форме. И у нее была хорошая характеристика с места работы. И все ее пожалели, поскольку женщина она была со всеми обходительная и практически всегда ласковая. И судья отпустил ее обратно в кооператив выращивать свиней. И она опять там вела безнравственную

ВТОРОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. Здесь вновь переводчику встретилось упоминавшееся выше диалектальное выражение, и в данном контексте оно точнее всего передается термином «б е з н р а в с т в е н н о с т ь».

...жизнь и хорошо потрудилась. И потом она поженилась с новым участковым милиционером. А милиционер был пожилой и мудрый мужчина, и он любил и оберегал жену, потому что все знал про ее тяжелое прошлое. И он сам просил других мужчин, чтобы они любили его жену. А они покупали ему водку и приносили в дом тушенку. И у них не было детей, а в доме был всегда свет счастья и любви, и множество друзей и гостей. И Чжи Лю-Ли наконец-то приняли в партию, поскольку она замечательно потрудилась.

Это книга, которую написал И-Бань из Тайбэя. Она плохая, потому что в ней убили из-за дурной женщины одного милиционера, еще одного мужчину, а также украли много тушенки из склада. А этого делать нельзя! Товарищ Гунь сказал, что стиль этой книги дурнопахнуш, а писателя не жаль расстрелять.

Есть еще несколько писателей по имени И-Бань. Но все они плохо пишут, мои книги гораздо талантливее, и меня даже должны вот-вот принять членом в Союз писателей. А у меня есть еще псевдоним — Гунь, потому что так зовут нашего товарища Гуня. И я всегда посвящаю ему все иероглифы, из которых состоят мои произведения.

За последние шестьдесят четыре года я многому научился у моих учителей и наставников — у Лунь-Мэня, И-Лин Чжао, Хуй Вэнь-Мо, Чжан Ло-Баня, Син-Тханя, Буй Линь-Фаня, У-Цзин Цзиня, Гань Пэнь-Чжао-Ляня, Жи Дао-Шэня и других, а также у товарища Гуня, мавзолей которого я часто навещаю с живыми цветами и гирляндами в руках. И эту книгу я кладу к ногам его принципиального трупа.

ТРЕТЬЕ ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. В оригинале - именно так!

С уважением X. И-Бань (Гунь), год 34-й со Дня Кончины товарища Гунь Фунь-Жэня, месяц второй сезона Тхэ. Уезд Сивинь. Верховье р. Пхэньцзы Хижина отшельника Да-Мань Луня.


            ВЕЧЕРНИЙ РАССКАЗ О ДОЧЕРЯХ ЦЮЙ ГА-ФОУ
            И О НЕКОТОРЫХ ДРУГИХ ВЕЩАХ И ЛЮДЯХ

Рассказывают, что некогда в Маньчжурии жил некий человек по имени Цюй Га-Фоу. Он был бедный и уважаемый крестьянин. И были у него среди прочих детей, четыре дочери, которые славились своей красотой. И звали их Лу,Ли,Ло и Ла. Но когда они выросли и их лоном стала повелеватъ желтая китайская луна, все люди перестали их различать. Потому что они были схожи между собой как зернышки риса. И слава об их красе достигла пределов уезда, а также всех самых дальних звезд и планет.

А в те времена правил в уезде Любань главный сановник - очень жестокий и справедливый человек по имени Инь-Гун Фэн. У него было много жен и наложниц, но они часто умирали, потому что он содержал их в тюрьме и приказывал не давать пищу и мучить пытками, поскольку никто его не любил. Инь-Гун Фэн хотел по крайней мере сделать своих жен мудрыми и снисходительными к нему, но, как считает товарищ Гунь, мужчина, отважно берущийся за воспитание женщины, рискует сам лишитъся ума, и поэтому в народе говорят, что каждая женщина - это лиса-оборотень, и лучше всего, ложась спать, незаметно положить под циновку острый нож на случай непредвиденного волшебства. Хотя и эта мера предосторожности еще никогда никому не помогла.

Так вот, Инь-Гун оказался куда гораздо более мудр в делах государственных, нежели у себя в семье. Ему в те дни, о которых идет речь, было чуть больше восьмидесяти лет, а это в Китае самое время, чтобы начать подумывать о наследнике. Ребенка нужно бьшо заиметь мужского пола, чтобы он послужил. императору умом и крепкой рукой, а не гибким целомудренным телом

ЧЕТВЕРТОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. Здесь вновь трудности перевода. К известному уже по тексту выражению «хоэйрхоон жыийргган бэз иннихийн онэр», написанному в оригинале не монгольской кириллицей, но изображенному иероглифическим письмом и снабженному семантическим отчерком, добавлена группа знаков, имеющая в литературе Сивиня сразу несколько весьма приблизительно переводимых значений - «гибкость тела в порядке его использования отличным от него владельцем», а также —«по-императорски переменчиво роскошествующее тело», а также — императивная теловая последовательность в достойном подражания упорстве хранения себя от посягательств лиц низкого происхождения». Поскольку переводимый фрагмент имеет второстепенный информативный смысл, переводчик взял на себя смелость вольного перевода, полагаясь на собственную художественную интуицию и многолетний опыт переводческой работы. Переводчик также воспользовался присланным ему из Сивиньской уездной библиотеки номером местной газеты с научной статьей первого секретаря уездного комитета партии товарища Гуня «Ночные размышления старого партийца о непреходящем качестве перевода на индоевропейские и тюркские языки произведений товарища И - Баня и о значении последних для предстоящей посевной кампании», где автор тепло отзывается о моих удачных переводах трудов И-Баня на языки народов бывшего СССР и дает принципиальную отповедь профессору кафедры культуры и истории стран Индокитая оклахомского частного колледжа им. бр. Райт (США) мистеру Флэннегану, который переводит рассматриваемое предложение на английский таким образом: «Аnd a child must Ье a male for imреrial state service, don't be a female for imperial dirty bed». Переводчик, разумеется, не мог оставить без отпора это гнусное издевательство над научной истиной, над самой сутью литературного и переводческого искусства. Я написал решительное гневное письмо в партийную организацию оклахомского колледжа, но вместо честного ответа о принятых мерах получил бандероль с прекрасно изданной на мелованной бумаге, но гнусной по содержанию и мерзопакостной по смыслу тенденциозной книжонкой профессора Флэннегана под названием «The sexual foxes The Chinese erotic stories with 287 coloured pictures by J'eremу Davis». И еще там было издевательски ироничное письмо за подписью самого профессора, в котором он предложил мне отрецензировать этот его, как он выразился, «первый опыт приобщения китайской литературы к сокровищнице мupовой культуры». О моем душевном состоянии после ознакомления с текстом письма вы можете поинтересоватьсяу врачей и санитаров станции «Скорой помощи» Невского района, увозивших меня на карете в кардиологическое отделение. Это был мой первый инфаркт миокарда. Реакция, согласитесь, нормальная на такое оскорбление научной истины! Только спустя шесть месяцев я смог вновь взяться за перо и параллельно с кропотливой работой над переводами начал непримиримую борьбу с буржуазным фальсификатором. Объем моей переписки с научными и общественными организациями мира составил за неполные десять лет более 18,5 условно-печатных листа, что натолкнуло меня на мысль издать материалы этого беспримерного состязания прогрессивного мировоззрения с псевдонаучным мракобесием отдельной книгой, и, если Бог отпустит мне такие сроки и поддержит постромки моего физического здоровья, я доставлю читателям удовольствие видеть мойтруд на полках общественных и домашних библиотек. Я ничего не имею против личности Тимоти Флэннегана, мы даже заочно с ним подружились, и он частенько названивает мне по ночам по льготному тарифу из Оклахома-сити и с юмором полемизирует, густо пересыпая речь плоскими плебейскими прибаутками, что вообще свойственно американцам. Однако, несмотря на эти смягчающие мою с ним борьбу обстоятельства, я делаю все возможное, чтобы искусство литературного перевода не выродилось в порнографические опусы малограмотного лжепопуляризатора ради забавы импотентов-растлителей с толстыми кошельками. Все нечистые на руку лжеученые борзописцы должны быть посрамлены!

...Здесь замечу, что господин Инь-Гун был алертный и внимательный мужчина, и все женщины в уезде Любань когда-то познали его хотя бы один только раз. Также и при дворе наместника имелось много наложниц, им не было числа, а жен было также очень много, и никто не знал, кто это там сидит в клетчатой тюрьме на бессердечном пайке гнилого риса и красной воды — жена, рабыня, наложница или любовница, взятая по случаю и легкомысленно забытая господином в текучке быта. А может быть, это просто лишь торговка собачьего мыла либо жена содержателя опиумного притона — разве мало всяческих женщин приходит во дворец наместника и забывает там свое имя и призвание, когда ее спросят об этом грозные стражники-монголы с отрезанными в младенчестве языками или ужасный видом кипчак Джюй Датэ, сержант императорской гвардии, который бросается на любую женщину, когда ему заблагорассудится, и руки тибетской обезьяны и меконгского удава в одном теле молча истязают малосостоятельную и заранее сдавшуюся жертву, и не требуют лишь одного — ответа имени.

А разве можно забыть этих модных красавиц дворянского либо чиновного сословия на высоких иностранных гэта, этих мечтательных и томных красавиц, чьи тела покрыты легким, как у цьпленка, пушком, чьи тела столь же прелестны и малодоступны простому работнику или стражнику, как их знания древней поэзии и теоретической мелиорации, всех этих словно бы прямо из Пекина сосланных на любование простого неприхотливого глаза изумительных драконовв человеческом облике? И кто потом, изнурив свои кости и свой кошелек, добившись, наконец, временной покупки лучшего из этих соблазнительно благоухающих набальзамированных тел, не изумлялся, a затем не восхищался, узнав, что главный секрет этих затмевающих солнце казавшихся чужестранцами людей с лицами китайских красоток состоит в том, что они — молодые мужчины и даже юноши — с божественно прекрасной душою и всегда в добром расположении своего зодиака? И кто из счастливых покупателей не забывал на время своих хлопот и печалей судьбы, всецело отдавшись апеллированию...

ПЯТОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. См. первое примечание переводчика

...Таким образом, дворец наместника во все часы дня и ночи был многолюден. А господин Инь-Гун делил толику своего времени в различных пропорциях между людьми, окружавшими его, в зависимости от состояния тех либо иных админисгративных обязанностей. Творить суд и кровавую расправу, тут же при этом уединяясь за ширмой с любимым фаворитом по имени Ле Чхе, и быть всегда в рабстве у сиделок, пастижеров и парикмахеров, постоянно умащивавших беззащитное тело господина — таков был вседневный удел наместника, пока он не выезжал с карательным отрядом в деревни уезда или отправлялся на ритуальный поцелуй императорского фаллоса, что происходило теперь довольно редко ввиду крайней уже дряхлости Богоподобного, который своим благородным слабоумием вознаградил города и веси Поднебесной спокойными и счастливыми временами, без массовых казней и мятежей, поскольку властью располагала олигархия умеренных прихлебателей, а наследник пребывал во младенчестве.

По законам тех времен правами наследования имущества и должности отца обладал его старший сын. Господин Инь-Гун имел более двухсот четырнадцати законорожденных детей...

ШЕСТОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. Слово «законорожденный» здесь следует понимать исключительно в юридическом смысле, поскольку в описываемое время нравы были непритязательны, и все дети, независимо от того, рождены они в браке либо вне его, считались собственными и полноправными детьми мужа их матери либо нескольких матерей.

...однако, если их число служило поводом для мужской гордости наместника, этого нельзя было сказать о качестве. Будучи зачаты в неурочные часы, все дети Инь-Гуна родились под злыми звездами. И если бы случайный путник увидел игру детей на пригорке перед воротами дворца, он принял бы их за собрание всевозможных калек и душевнобольных. К слову будет заметить, что сам господин Инь-Гун был внешне едва ли привлекательнее уродливого Джюй Датэ, а мозг его был мозгом младенца, что, впрочем, нисколько не мешало ему прослыть в народе одним из мудрейших людей уезда.

Так вот, была у господина Инь-Гуна мать, очень злая и хитроумная женщина по имени Цюй-И. Она-то и призадумалась в печали, что у сына нет достойного наследника. Был, правда, один, по имени Фуй-Ынь, обладавший лишь несколькими незначительными пороками, в числе которых были привычки — плевать в лицо собеседнику и совершать плотские отправления не снимая одежд. Но этот перспективный...

СЕДЬМОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. В тексте дословно - «всего лишь последний колос ячменя посреди сраженных черной пылевой бурей плевелов, безвестно что несущий в своем стебле — соки отцовских надежд либо слезы осиротевшей матери».

...юноша погиб нескольким временем ранее, укушенный дрессированной коброй в саду во время игры с сестрами в китайский бадминтон.

И вот эта самая пресловутая госпожа Цюй-И, погоревав немного и поразмыслив, пришла к мудрому выводу, что ее сын должен, пока еще не стал совсем дряхл, пожениться на какой-либо свежей здоровой девушке с надеждой на появление необходимого наследника.

А тут очень кстати в уезде появились слухи о красоте четырех дочерей доброго крестьянина Цюй Га-Фоу. И поскольку квартальный надзиратель Вислоухий Тхань предстал перед госпожой Цюй-И незадолго до полуночи на ее террасе со множеством бумажных фонариков, то опытный конюх Дао-цзы Ун Ли Шао-фань Кхы Нуонг Лань Йенг уже взнуздал пятнадцать дюжин самых лучших вороных и серых с яблоками коней, зная, что путь предстоит долгий. Господин Инь-Гун в этот час весело пускал пузыри из носа, отдыхая в любезных объятиях обольстительного сударя Ле Чхе, когорый также ни о чем не подозревал.

А дочери почтенного Цюй Га-Фоу спали спокойно последнюю ночь, изобильно сочась соком одурманивающей женственности, в тенетах словно бы смазанной мясгыми помоями бронзовой луны.

Уже достопамятный Кун Фу-цзы приказал петухам Поднебесной пропеть в третий раз, когда Вислоухий Тхань с сотней солдат застучал костяной рукоятью нагайки в притолочную балку крестьянских ворот. С криками выскочили было на крыльцо четыре сестры в чем мать родила, но их загнал в дом мужественный Цюй Га Фоу, вооружившийся двузубыми вилами, потому что он подумал, что опять напали разбойники, которых неисчислимо в глухих лесах Маньчжурии.

ОТКРЫВАЙ СЕЙЧАС ЖЕ, — грозно потребовал Вислоухий Тхань, и когда вся семья высыпала во двор уже в крестьянском платье, то Цюй Гафоу почтительно поцеловал сапог квартального надзирателя, а все его дети, числом не менее двадцати человек, пали ниц перед представителем администрации уезда Любань.

- ГДЕ ТВОИ ЧЕТЫРЕ ВЗРОСЛЫЕ КРАСАВИЦЫ ДОЧЕРИ? - грозно потребовал Вислоухий Тхань, не снимая руки с рукояти поясною кинжала, чьи ножны были изукрашены многочисленными дорогими каменьями. НЕМЕДЛЕННО ПУСТЬ СЛЕДУЮТ С НАМИ ВО ДВОРЕЦ, — сказал опять начальник.

Солдаты посадили к себе на коней всех семерых дочерей старого крестьянина, чтобы быть уверенными, что они везут в числе прочих требуемых четырех красавиц. И пока семья лежала ниц во прахе земли, кони уже стучали подковами по гулкой мостовой государственного шоссе.

Не прошло и месяца, как рано утром госпоже Цюй-И доложили о приезде новых невест для сына. Госпожа Цюй-И щедро вознаградила Вислоухого Тханя и конюха Дао-цзы Ун Ли Шао-фань Кхы Нуонг Лань Иснга, подарив каждому из них по одной из числа привезенных и оказавшихся лишними девушек. Еще одну девочку она оставила служить у себя, потому что ей понравились ее здоровые зубы, и из всех дочерей достойного Цюй Га-фоу она единственная не страдала чесоткой и вульвовагинитом. Мать наместника отличалась завидным для своего трехзначного возраста здоровьем, если не считать так называемой «рыбьей болезни» (ихтиоза. - ПРИМ. РЕД.). И девочка понадобилась ей для того, чтобы ежевечерне вычесывать с ее ног лоскутья перманентно отслаивавшейся в виде рыбьей чешуи омертвевавшей кожи.

Однако госпожа Цюй-И не спешила объявлять свадьбу сына, ибо ее действиями повсевременно руководила необыкновенная проницательность. Немало мы наслышаны о печальных историях про торопливых матерей, которые своей поспешностью навлекли беду на свои семьи.

Но, как об этом повествует традиция, в большом доме всегда трудно оберегать тайну в абсолютном секрете. А мы с вами также сознаем, к чему имеют тенденцию приводить всевозможных людей гневливость, ревностность, не говоря уже про завистливость к чужому счастью и красоте.

Читайте эту книгу, и вы станете еще более мудрыми по этим вопросам.

Из истории нашего родного и любимого всей душою края мы в особенности хорошо ознакомлены с обширными комнатами Сивиньского уездного музея для культурно-исторических ценностей темного прошлого имени товарища Гуня. Со школьной скамьи мы все учили уроки и проходили экскурсии по этому научному учреждению, где прямо указано на невыносимую жизнь наших предков, которая привела их к диалектически осознанной необходимости социализма.

Так вот, там есть один картонный красочный макет древнего здания деревянного зодчества в виде дворца местного феодала. В таком макете эксплуатировали стонущий народ и приносили горе и страдания от оскорбления личности всех трудящихся масс и их членов семей такие держиморды...

ВОСЬМОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. В тексте книги И-Баня это слово напечатано по-русски кириллицей, правда, для удобства чтения в контексте иероглифического текста составляющие слово буквы воспроизведены в обратном порядке, т. е. «ыдромижред».

...как Инь-Гун, Цюй-И и им подобные. Дворец служил волчьим логовом для организации преступного администрирования ввиду малосознательности забитых сдельным трудом масс. Но тогда об этом ничего не знали даже самые прогрессивные люди — рикши, батраки-издольщики, водоносы, ярмарочные борцы и боксеры, проститутки, глотатели огня и канатоходцы, укротители ядовитых змей и соляные шахтеры-каторжники, стеностроители, солдаты-дезертиры, грабители шелковых караванов, матросы торгового флота, прокаженные и путешественники, бродячие поэты и философы. Вернее, догадывались, но ясного осознания у них не было.

В таком, с позволения сказать, доме, где телесные и душевные мучения сочетались со строгой, умелой дисциплиной и отлаженной организацией ведения натурального хозяйства, всегда наличествовало много людей.

Почти каждый учащийся может сегодня решить такую задачку. Во дворце сто комнат, включая курятник с индюшатником в придачу, три сухие паровые бани для людей разных полов и сословий, а также присутствуют пять резных домиков — желтый, бирюзовый в серую крапинку, черный, розовый в зеленый горошек и оранжевый в фиолетовую прерывистую полоску — для свиней различных возрастов и степеней упитанности; добавьте сюда бараки для работников, работниц и семейных, числом не менее диннадцати, а еще к тому же имеется голубая фарфоровая беседка, укрытая от ночного холода окошками из бычьих и акульих пузырей, где выращивается драгоценная кашгарская мимоза наряду с рассадой поздних бахчевых культур, включая ароматную маргеланскую дыньку и некоторые из специй для улучшения вкуса блюд из речной рыбы и пернатой дичи. А еще вспомните беспредельно многосторонние конюшни, куда во время холодов работниками вносятся массивные бронзовые жаровни и осветительные лучины, и на четыре самых холодных часа ночи (один китайский час равен двум советским часам. ПРИМ. РЕД.) здесь разрешено перестоять всему большому стаду молочных, мясных и костных коров, включая шанхайских карликовых (размером не больше собаки. ПРИМ. РЕД ) декоративных коровок, молоко которых используется для изготовления сладких пастилок, столь обожаемых сударем Ле Чхе и его женоподобными наперсниками.

Записывайте, юный старательный школяр либо тронутый сединою узкоспециальный аспирант, коль не можете запомнить все штрихи прошедшего стезей веков быта родины, которые навсегда запечатлены в скрупулезной записной книжке сердца народного писателя!

Разве можно пройти по дворцовому саду мимо бесчисленных хаузов, гротов и гротиков, каменных беседок и беседок из папье-маше, увитых гирляндами живых, а еще лучше — шелковых и картонных цветов, мимо каменистых россыпей и песчаных пляжей; мимо прудов, в недрах которых воды меньше, чем грузных гущ, раскормленных всегда имеющейся в изобилии человечиной, кулинарных карпов, покрытых с головы до ног...

ДЕВЯТОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. В оригинале - именно так!

...черной амальгамой, чья единственная чешуйка стоит на бецзинской ярмарке больше тысячи серебряных юаней; мимо искусственных озер с замысловатой береговой линией, обрамленных конскими гривами плакучих ив, смеховыми россыпями сладострастно-удушливой персидской сирени, нацеленными в небо пиками металлически сверкающих камышей; мимо округлых пятен зеркальной глади, изборожденной миллионами гусей, уток, белых и черных с кровавыми клювами лебедей, чье необозримое множество столь велико, что кажется, будто вот-вот весь диск Земли с громовым птичьим гомоном взлетит ввысь, в Небо, откуда был некогда низринут произволом Верховного Божества?

А разве мыслимо упустить из виду все эти неким хитромудрым инженером рассчитанные лабиринты, замшелые искусственные утесики в рост человека, выстланные гравием и розовой мраморной крошкой узкие извилистые аллейки, уводящие в дебри фруктовых садов и оканчивающиеся внезапно у безымянных гранитных надгробий со стертыми временем надписями, ледяным дыханием овевающих наблюдателя даже в самый знойный полдень, темных плит, почти сплошь покрытых многовековой осыпью звезд и истлевших зимних листьев? Разве не чудо все эти раешные западни, будто специально предназначенные для одиноких прогулок поэта либо для тайных свиданий богоравной по силе страсти своей четы влюбленных, для которых Вечность - вполне обыденное понятие, как бы некий соблазнительный плод, ничуть не хуже и не лучше подсвеченного лучом светила нижнего агатового шарика виноградной грозди, либо похотливо
разверстого гранатово-зернистого жерла громоздкого плода инжира; некий плод, который следует воспринимать не разумом, но сердцем, плод, которым следует наслаждаться ни о чем не думая и не сожалея, никуда не спеша.

И таким образом, дворец феодала-поработителя состоял из 100 помещений, часть которых я только что перечислил. А теперь, уважаемый читатель моих иероглифов, подсчитайте плотность жильцов дворца, если я вам скажу, что жили во дворце приблизительно девять тысяч человек. Конечно, многие из них в очень неудобной тесной позе проводили ночь в надворных постройках вместе с домашними животными либо в саду, а также на крыше дворца. Все равно, это очень много людей, так что даже яблоко нельзя было уместить на земле — было тесно так, что его бы раздавили вдребезги,

Но разве об этом учит писать товарищ Гунь? Разве только для этого И-Бань стал шестьдесят четыре года тому назад народным писателем? Чтобы хвалить богатую и полную неги жизнь паразитов и угнетателей?

Как вы помните из рассказа, госпожа Цюй-И получила от Вислоухого Тханя четырех дочерей бедняка Цюй Га-Фоу. И никому ничего не сказала что это девушки для ее сына.

Дождавшись вечера, украшенного полной луной, она выгнала из комнаты всех слуг и тогда открыла секретным ключом дверцу комода, который был соединен с потайной ямой, где с закрытыми лицами сидели и молча плакали несчастные девушки, которые не знали о своей судьбе ничего и поэтому горевали. Госпожа Цюй-И велела девушкам выйти из ямы. И когда девушки вышли, она их внимательно осмотрела, выяснив при свете лампады, что две из четырех невест являются девственницами, а одна из девушек беременна в ранней стадии. На лица девушек будущая cвeкpoвь даже не посмотрела, поскольку ей это было безразлично — ведь она же не капризный мужчина, которому мало того, что тело женщины ухоженное чистое и не обезображено язвенными болезнями и дурными опухолями. Но если у девушки лицо рябое от оспы, или она кривоглаза, или же зубы выступают изо рта и лицо напоминает череп обезьяны, или имеется еще какое-либо из распространенных уродств, то мужчина почему-то не испыгывает к такой женщине часто ничего, кроме обычного влечения к ее телу, а после скоропалительного удовлетворения своей страстной жилы он тут же забывает даже о том, что находится в постели не один. Однако можно ли тут осуждать мужчину? Ведь сердце не каменное — ему не прикажешь любить.

В нашем случае было все как раз наоборот девушки из рода Цюй были столь прекрасны и телом, и лицом, что оставалось только порадоваться, что о них не знают в прилежащих странах, иначе божественная красота крестьянских дочерей навлекла бы многие беды на каш уезд — мировая история знает тому немало примеров, когда войны велись за обладание той или иной женщиной с привлекательным лицом, даже если что порой сочеталось с повышенной волосатостью тела и кривизной ног.

Порою мне кажутся странными вкусы мужчин.

Итак, в поздний час, когда во всем уезде не спали только редкие стражники, а также воры, шпионы, влюбленные нары и писатели, строгая госпожа Цюй-И исследовала будущих своих невесток. Она осталась очень довольна осмотром. В особенности симпатичной ей показалась единственпая беременная из чегырех сестер. Это была младшая из дочерей Цюй Га-Фоу по имени Ла. Но, разумеется, госпожа не выказала своей симпатии, ведь она ни словом не обмолвилась с молодыми женщинами по традиции тех лет, не лишенной, однако, как нам с товарищем Гунем всегда казалось, некоторой исторически оправданной целесообразности, до рождения первого ребенка ни одна женщина в семье не имела права раскрывать рта и поднимать глаз. И помимо этого, госпожа Цюй-И считала себя стоящей выше общения с простолюдинами; ее всегда, к примеру, раздражало, когда какой-нибудь заезжий гость из столицы, прогуливаясь вечерней порою по дворцовому саду в компании какой-нибудь безродной девушки из швейной мастерской, громко с ней перешучивался или читал ей свои стихи. Сама госпожа Цюй-И была воспитана в строгости, и, обретя право голоса в уже достаточно зрелом возрасте, отнюдь не злоупотребляла им, справедливо полагая, что сила и мудрость женщины заключены в ее молчании.

Жестом заставив девушек вернуться в затхлую яму, госпожа Цюй-И сама принесла им из кухни корзину с едой и питьем и, убедившись в отсутствии соглядатаев, повернула ключ в скважине фальшивого комода.

Хлопком в ладоши она вызвала старшего парфюмера — низкорослого японца Хетагаву, обладавшего проваленным в результате сифилиса носом и жестом велела ему приступать к еженощному сеансу культурно-просветительских и профилактике-оздоровительных мероприятий, благодаря воздействию которых госпожа Цюй-И всегда находилась в удовлетворительной физической форме и выглядела моложавой, несмотря на обильно покрывавшие дряблую складчатую кожу ее шеи, лица и рук мощные конгломераты разнокалиберных родинок, бородавок, язв, свищей, а также пятен, которые, по шутливому определению придворного хирурга У-Цзэ Лина, являются уже вполне трупными.

Через мгновение за подсвеченным множеством лампадок матовым экраном, отделявшим комнату от террасы, заиграла нежная музыка, и в такт ее неторопливо-рассыпчатой ритмике на экране закачались бледные силуэты музыкантов и их диковинных инструментов. Вскоре на экране возникли пятнадцать четких теней — это актеры приступили к исполнению некой насыщенной бурными событиями эпической пьесы, содержание и смысл которой они предоставляли угадать зрителю. Впрочем, госножа Цюй-И, давно уже пресыщенная всевозможными видами искусств, возлежала навзничь, устало прикрыв веки глаз, на специальном, усеянном мелкими иголочками из железного дерева, лечебном ложе, и десятки искусных рук блюстителей ее тела умащивали ее мастями и притирали притираниями, изготовленными на основе мужской, кабаньей и медвежьей спермы, делали ей педикюры и маникюры, раскрашивая и любовно полируя каждый ноготок, подчищая абразивной тканью каждый заусенец, смазывая бальзамом из Сиама каждый замысловатый кожный узелок, исцеляя каждый исподволь вросший ноготь, грозивший перерасти в опасный для жизни панариций либо гангрену; трое чернокожих евнухов-массажистов из племени каннибалов с острова Суматра безжалостно уминали все ее жилы, суставы и кости, напрочь изгоняя дремлющие в старушечьем теле зачатки опасных болезней; парикмахеры и пастижеры смывали разнообразный старый грим с лица и наносили новый и тут же завивали горячим способом пышные волокнистые волосья ее парика; брадобреи тщательно срезали с ее верхней губы и подбородка отросшую за сутки старческую растительность, старательно обходя волосатые бородавки и малоприметные доброкачественные образования; два специальных раба, вооружившись щеточками, напоминавшими современные щетки для мытья пробирок в химических лабораториях, прочищали ушные раковины госпожи Цюй-И, уверенно и безболезненно достигая по слуховым каналам той чувствительной и мягкой плевы, которая, собственно, служит мембраной в чудесном механизме нашего слуха и нуждается в ежедневном очищении от выделяемой телом серы, которая губительно воздействует на слух и даже способна привести к полной глухоте, если не иметь воспитываемой с младых ногтей в каждой порядочной семье полезной привычки — регулярно чистить уши.

Тут же многочисленная группа врачей под руководством лейб-медика У-Цзэ Лина проводила сложную диагностическую работу, простукивая ребра и ключицы госпожи и прослушивая через бамбуковую трубочку с костяными раструбами на концах тоны ее безотказно до сих пор работавшей сердечной мышцы. Врачи с профессионально угрюмым видом вполголоса совещались между собою, а тем временем хирург У-Цзэ Лин, стараясь сдержать всегда мучившую его после ужина чесночно-кислую отрыжку, отрешенно следил за лишенными суетности действиями троих своих коллег — дантисга, счищавшего с золотых челюстей царственной пациентки легкую патину пищевых окислов, акушера-гинеколога, с хмурыс видом умащивавшего навеки усохшее лоно госпожи Цюй-И смягчающим кожу составом, древний секрет которого, будучи унаследован от сошедшего в могилу отца, обеспечил молодому специалисту блистательную карьеру при дворе наместника, и тибетского врачевателя, вогнавшего в тело старой женщины не одну сотню серебряных и платиновых игл, отчего оно стало напоминать своим видом гигантского морского ежа, каких во множестве можно найти после отлива на океаническом побережье Шаньтоу.

Тут же, неподалеку от ложа госпожи, расположилась целая бригада знахарей, гадалок, колдунов и жрецов различных культов, в задачу которых входило обеспечение госпоже Цюй-И добрых предзнаменований и счастливой судьбы Они почти неслышно бормотали свои заклинания и молитвы, а да их спинами, дабы не оскорбить нечаянного взора госпожи, вполголоса бился в истерике звероподобный шаман в медвежьей шкуре и с бубном большого диаметра в руках, в кандалах доставленный во дворец с далекого Севера это был подарок госпоже Цюй-И от ее старшего троюродного брата господина Гой-Фу Ляня, который прославился в те времена как доблестный военачальник, защищавший границы империи от набегов северных дикарей.

По другую сторону от ложа матери несколько придворных поэтов по очереди с выражением зачитывали свои хвалебные оды. Между ними в почетном кресле восседал седобородый старец, который безостановочно изрекал отрывистые фразы на никому не известном языке, сопровождая свой монолог беспрестанным помаванием заскорузлого пальца и частым фырканьем, от которого во все стороны разлетались мельчайшие брызги слюны Этот старец был много лет назад вывезен из Таиланда в качестве военного трофея отцом господина Инь-Гун Фэна. На своей далекой родине старец почитался как великий философ, создавший, по слухам, стройную теорию практического бессмертия. Прибыв в наш уезд и прожив немало лет в нашей стране, он даже не пытался научиться китайской речи. Его также никто не мог понять, и, вероятно, благодаря этому, он почитался народом как второй мудрец в уезде, после императорского наместника господина Инь-Гун Фэна.

В ногах философского гения сидели шестеро молодых писцов, которые с сосредоточенным видом записывали на гладь шелковых рулонов изрекаемые Учителем звуки — ведь известно, что не существует во вселенной языка, который был бы неподвластен записи китайской грамотен.

Не будет с моей стороны неоправданным отвлечением сообщить читателю, что сей мудрец, образа коего мы лишь слегка коснулись здесь краешком колонковой кисти писателя, по сию пору почитается в нашем уезде, о чем свидетельствует обширная экспозиция, занимающая несколько комнат Музея для культурно-исторических ценностей темного прошлого имени товарища Гуня, а также то, что имя философа (а звали его Тай Пин-дао Лэ-Лхаса) носят уездная фабрика макаронных и скобяных изделий, а также два сельскохозяйственных кооператива и еще уездная Академия ораторского мастерстваи художественного чистописания. Между прочим, экспедиции Бецзинского университета недавно удалось отыскать большую часть шелковых свитков и костяных дощечек с записями изречений великого ученого, уникальным образом уцелевших после трех монгольских нашествий, четырехсот двадцати девяти бунтов, заговоров,
смут, мятежей и восстаний, народно-освободительных войн и революций (в том числе одной культурной), потрясших наш уезд за последние несколько тысячелетий, однако пыл исследователей, пытавшихся расшифровать и перевести на современный китайский язык с одного из утраченных тайско-тибетских диалектов гипотетическую теорию практического бессмертия Тай Пин-дао Лэ-Лхасы, заметно угас, после того, как наш знаменитый археолог и антрополог Тань Буй-Мо, специализирующийся на поиске останков 138 недостающих переходных ступеней от человекоподобной обезьяны к виду homo sapiens, совершенно случайно раскопал глиняную табличку с метрической записью о смерти Тайского Учителя, который скончался в возрасте 209 лет, потерпев тем самым полное фиаско как ученый и как человек .. Однако не бывает худа без добра, и, как я недавно узнал из газет, уездный детский кружок любителей геронтологии взял шефство над пришедшей было в запустение усыпальницей ученого. Теперь там всегда имеются в изобилии свежие, а также картонные цветы, пропитанные лучшими французскими духами, не говоря уже о круглосуточном почетном карауле, состоящем из двадцати шести избранных подростков, как мальчиков, так и девочек, чьи выдающиеся успехи в учебе и труде на пришкольном участке позволяют им считать себя достойными этой миссии. Во время частых встреч с юными читателями я постоянно ставлю им в пример опыт сивиньских детей, для которых история родного края — не пустой звук, а неотвратимая реальность повседневного бытия..

ДЕСЯТОЕ ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА. Не могу без волнения перечитывать этот художественно-исторический экскурс И-Баня — какой трепетной любовью к родине, к ее легендарной старине дышит каждая строка, каждый иероглиф прозаика! Между тем в своей кошмарной книге «The sexual foxes. The Chinese erotic stories with 287 coloured pictures by Jeremy Davis», представляющей из себя нечистоплотную компиляцию произведения И-Баня, ее составитель и «автор-переводчик», как он себя помпезно величает, пресловутый горе-профессор из США Тимоти Флэннеган полностью опускает все имеющие хоть какую-нибудь мало-мальски историко-педаеогическую и культурно-пропедевтическую значимость фрагменты оригинала. Зато махровым цветом в его англоязычном переводе распускаются все малопристойные подробности интимной жизни при дворе сивиньского феодала, которые в тенденциозном сочетании с безусловно талантливыми, но напрочь лишенными идейно-нравственного содержания репродукциями рисунков желто газетного продажного карикатуриста Джеремии Дэвиса низводят творение классика до уровня дешевой порнографии, вызывают у меня тягостное впечатление и ненапрасную тревогу за состояние морали и психики заокеанских любителей китайской литературы.

К слову, о литературе. Вспомни и подумай, читатель, каков исторический возраст западноевропейской ирусскойлитератур, считающихся в нашем веке передовыми? Он просто ничтожен — ведь и великий Нестор, и авторы западноевропейских хроник, и Шекспир, и Пушкин, не говоря уже о Гомере, и даже все эти новомодные японские писатели, ведущие свою родословную, подобно дарвинскому homo sapiens'у, напрямую отФ. М. Достоевского и А. Л. Чехова, — все они запросто умещаются в тесные рамки нескольких мимолетных столетий, наполненных бесплодными страстями и бессмысленными страданиями, преходящей суетой и тщетойвпопыткахпознать материальный мир и овладеть им на правах господина. Ничтожен ты, о человек, в своей богопротивной экспансии! Над суетою твоейлишь посмеивается каменный китайский дракон.

Мне известно, что И-Бань, будучи мудрым человеком, оставляет без внимания пустопорожние инсинуации своих ничтожных западных эпигонов, подобных мистеру Флэннегану. Писателей судят не флэннеганы и даже не народы. Им выносят безмятежный приговор Небеса Истории. Из всех популяризаторов своего гения И-Бань признает достойными внимания лишь двух переводчиков — албанского профессора А Метсмета и вашего покорного слугу. Состоя в многолетнейпереписке суважаемым Али Мехметом,я пришел к выводу, что причина благорасположения к нам китайского прозаика весьма проста и закономерна — албанский и русский переводы дословно, не только без произвольных сокращений и компиляций текста, но, напротив, с дополнением текста оригинала необходимым аппаратом вставок, сносок, справок, пояснений и вдумчивых пространных комментариев детализированно вскрывают суть текста, удивительно достоверно передают тот завораживающий дух традиционной и вместе с тем вечно юной и оригинальной китайской художественно-публицистической прозы, признанным мастером которой является Хуй Гунь И-Бань.

...Между прочим, дорогой читатель, работая над трудным, полным исторических подробностей описанием еженощного сеанса культурно-просветительских и профилактике-оздоровительных мероприятий в феодальных покоях госпожи Цюй-И, я постоянно и неукоснительно вспоминал слова моего Учителя товарища Гуня, который частенько говорил мне: «ДАБЫ НЕ РАСТЕКАТЬСЯ ПО ДЕРЕВУ, ОТСЕКАЙ ИЗЛИШНИЕ ВЕТВИ - ТЕ, НА КОТОРЫХ ТЕБЕ НЕ ВИДНЫ ЗАВЯЗИ МУДРЫХ МЫСЛЕЙ И ЦВЕТЫ ПОЛЕЗНЫХ ДЛЯ ПОЛЬЗЫ ДЕЛА ОТКРЫТИЙ!»
Эти слова, как я теперь понимаю, выражают самую сущность, нежную сердцевину хитроумного и требующего неусыпного партийного контроля над вдохновением писательского ремесла.

Следуя совету моего наставника, я лишь в порядке ненавязчивого перечисления поведаю вам в манере скольжения крыла взлетающего с
водной глади дикого гуся о том, как проводила досуг древняя знать, не выпуская, однако же, из трепетных рук вечно ускользающего тростника сугубой интриги.

Итак, помимо вышеперечисленных людей, призванных развеивать скуку и душевную депрессию престарелой госпожи Цюй-И, в большой, хорошо натопленной, невзирая на теплый сезон, комнате дворца наместника толпилось еще великое множество людей:

— двенадцать слепых рабов-опахальщиков отлаженными движениями
больших костяных вееров и свежих пальмовых ветвей, доставленных
купцами прямо с берегов Брахмапутры, непрерывно вентилировали поме-
щение , наполненное малоприятными запахами телесных испарений сотен
людей, смешивавшихся с ароматами, исходившими от благовоний, лечеб-
ных снадобий, отопительных жаровен, переносных алтарей, политых свежей кровью жертвенных животньк и людей, и ночных ваз из толстого фарфора, изукрашенных пиктограммами, граффити и рисунками, изображавшими водоплавающих птиц с сиреневыми клювами, а также зеркальных карпов с выпученными глазами;

- дежурная труппа актеров театра китайских марионеток, стараясь не замечать хореографического вихря театральных теней на матовом экране, украдкой развлекала своим искусством скучавших у резных дверей в бликах скачущего пламени брызжущих смолою осветительных факелов нескольких стражников в бронзовых доспехах и шпионов-лазутчиков с усталыми малодушными лицами, темными и лоснящимися ог копоти и жира;

— бригада, состоявшая из трех с половиной дюжин наложниц сына госпожи Цюй-И - девушки и молодые женщины с тихим мелодичным пением приводили в порядок богатый гардероб вечерних платьев хозяйки дома, выискивая и уничтожая моль и паразитов и многочисленных складках вычурных одежд и латая прорехи;

— множество беспрестанно сновавших по комнате с поручениями от врачей и парфюмеров слуг, обряженных в светло-коричневые домотканой материи скромные костюмы; их желтые пятки и тщательно выбритые головы с короткими, увенчанными деревянными бантиками косичками мелькали там и сям с неправдоподобной быстротой и легкостью;

— некое подобие домашнего суда, легитимность которого была обеспесчена проведением его в покоях матери наместника. Несколько крестьян в кандалах шепотом отвечали на вопросы судьи, обязанности которого исполнял старший администратор дворца господин Вань. Еще несколько подсудимых, склонив головы, покорно ожидали своей дальнейшей участи. Рядом с судьей стоял стремительный на расправу изувер-инородец Джюй Датэ в окружении безъязыких монголов, и его молчаливое присутствие куда более угнетало кандальников, нежели строгое, но вместе с тем родное выражение лица господина Ваня, авторитет которого в вопросах толкования законов был общепризнан и не подвергался сомнениям, поскольку даже в те времена вступать в полемику с судьей было опасно для жизни;

— приживалки и бедные родственницы госпожи, всевозможные темные личности, словно бы созданные самой Матерью Природой для выполнения поручений сомнительного толка, чьи лица были скрыты от посторонних глаз платками из некрашеной верблюжьей шерсти, наподобие тех, которыми пользуются дикие кочевники в пустынных странах Дальнего Запада, и тут же — вечно улыбающийся чему-то, в любую минуту готовый залиться рассыпчатым младенческим смехом придворный хранитель наркотических средств доктор Буюй Лю со своей волшебной шкатулкой, в которой хранились в резных флаконах из вулканического стекла приготовленные им порошки и смеси — одного движения век госпожи Цюй-И было достаточно, чтобы расторопный кудесник подскочил к ее ложу с флакончиком, взятым наугад — и за тридцать восемь лет безупречной службы он ни разу не ошибся в желаниях госпожи — настолько блистательной и непостижимой была интуиция этого человека.

Картина была бы неполной, если бы я не упомянул еще о множестве бедно одетых паломников и данников госпожи Цюй-И, которые съезжались в Сивинъ со всего уезда, дабы помолился Небу о здоровье и долголетии «матери народа», как ее называли в массах. Часть из них, наиболее органично вписывавшаяся в интерьер, допускалась также и во внутренние покои.

А уж разного рода факельщики и повсюду неотступно следовавшие за ними следом пожарные с медными топорами и наполненными мыльной водой бурдюками и чепрагами, полотеры и вытиратели пыли, истребители ползающих и летающих насекомых, старики-синоптики с аквариумами, где в молоке плавали жабы, готовые, буде госпожа захочет, сообщить прогноз погоды, хироманты и астрологи, физиогномисты и антропософы, бродячие хирурга, берущиеся за два юаня вылечить любую болезнь у человека или животного — без разницы — что говорить о них!

И, разумеется, всюду были дети — бесчисленные маленькие уродцы — безрукие, либо безногие, совершенно лишенные конечностей, либо безглазые, безносые, либо просто безумные, безымянные дети -- их без перерыва порождали всегда беременные придворные женщины. Кто были их отцы — об этом знало только Небо, и, пожалуй, лишь потомки судебного исполнителя Джюй Датэ выделялись из общей массы детей своей замечательно уродливой внешностью. По негласному закону, искони существовавшему во дворце, наименее больные и уродливые из детей объявлялись наследниками наместника, что делалось совершенно произвольно по указанию главной женщины в доме и удостоверялось клеймением детей, наподобие господского скота, особым значком, наличие которого несколько облегчало безрадостное детство этих несчастных — дети и ублюдки господина Инь-Гуня считались лицами дворянского сословия, что позволяло им избегать профилактических порок, а также пыток и тяжелых работ за провинности.

В комнате стоял невообразимый шум, а воздух, несмотря на усердные действия опахальщиков, был горяч и пропитан удушливыми отвратительными запахами. Госпожа Цюй-И безучастно дремала, возлежа на колком целебном ложе в окружении суетившейся челяди.

Между тем со двора донесся удар в гонг, возвещавший начало второй стражи, и старший администратор дворца господин Вань, слегка поклонившись госпоже, вышел из комнаты в сопровождении Джюй Датэ и солдат, волокших под руки приговоренных к казни преступников. Старший парфюмер господин Хетагава» до того молча наблюдавший за действиями врачей и массажистов, соблюдая установленный этикет, четырежды хлопнул в ладоши и указал правой рукою на двери. И через минуту вся многочисленная толпа развлекавших госпожу Цюй-И слуг и придворных хлынула в коридор. Последними покинули комнату пожарные и факельщики, унося с собой в сумрак плохо освещенных закоулков дворца снопы яркого пламени.

В комнате остались только госпожа Цюй-И и господин Хетагава, согнувшийся в почтительном поклоне.

—ПРИШЛИ СЮДА ДЕВЧОНКУ,—тихо сказала госпожа Цюй-И, не поднимая сомкнутых век.

— СЛУШАЮСЬ, МОЯ ГОСПОЖА, — ответил Хетагава и бесшумно выскользнул из комнаты, осторожно прикрыв за собой все восемь створок деревянной инкрустированной двери.

Оставшись одна, госножа Цюй-И быстро поднялась с ложа и проследовала в угловую нишу комнаты, где за ширмой располагался душ с гвоздичной водой. Она еще наслаждалась ласковым пленом пряно пахнувших тепловатых струй, когда испещренная язвами рука Хетагавы втолкнула в комнату девочку лет одиннадцати в расшитом белыми галунами платье прислуги. Девочка была настолько низкоросла, что ей хватило двух нижних сегментов двери, чтобы войти.

Госпожа Цюй-И вышла из-за ширмы, на ходу запахивая полы фиолетового шелкового халата с изображением Великой стены.

— КАК ТЕБЯ ЗОВУТ? — ласково спросила она, усаживаясь в кресло и кладя босые ступни на невысокий пуфик. Вбежавший бесшумно слуга подал госпоже костяной мундштук кальяна, вправил уголек из жаровни в фарфоровую чашечку с размолотыми табачными листьями, смешанными с соломою индийской конопли, и быстро удалился.

— ЛЭ-ЦЮЙ, МОЯ ГОСПОЖА, — помедлив, ответила девочка.

— ПОЧЕМУ ТЫ ПЛАЧЕШЬ? КТО ТЕБЯ ОБИДЕЛ? НЕ ИНАЧЕ КАК ЭТОТ БОРОВ ДЖЮЙ ДАТЭ?.. — щеки девочки были и впрямь мокры, — ОТВЕЧАЙ И НЕ БОЙСЯ, БЕЗ МОЕГО ПРИКАЗА В ЭТОМ ДОМЕ НИКТО НЕ ПОСМЕЕТ ТЕБЯ ТРОНУТЬ...

Госпожа Цюй-И сделала глубокую затяжку и, поперхнувшись дымом, надсадно закашлялась.

— НЕБЕСА СВЯТЫЕ, КАК ДУРЕН ЭТОТ СИАМСКИЙ ТАБАК! ЕСЛИ БЫ НЕ НАША ФЕОДАЛЬНАЯ РАЗДРОБЛЕННОСТЬ, И ЕСЛИ БЫ МОЙ СЫН НЕ БЫЛ ТАКИМ ОСЛОМ, И ВМЕСТО РОМАНОВ С КРАСИВЫМИ ЮНОШАМИ ИСКАЛ БЫ ВЫХОД К МОРЮ, КАК ЭТО ДЕЛАЕТ УЖЕ В ТЕЧЕНИЕ ТРИДЦАТИ С ЛИШНИМ ЛЕТ ЕГО ДЯДЯ ГОЙ-ФУЛЯНЬ, ЕГО ПРЕСТАРЕЛАЯ МАТЬ МОГЛА БЫ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ РОСКОШЬ КУРИТЬ НАСТОЯЩИЙ ТАБАК С ОСТРОВОВ, А НЕ ЭТИ ПАЛЫЕ ЛИСТЬЯ! НУ ЖЕ, ОТВЕЧАЙ НА МОИ ВОПРОСЫ!

— ЛЭ-ЦЮИ, МОЯ ГОСПОЖА, — дрожащим голоском повторила девочка. Она опустила голову на плоскую детскую грудку, и госпожа Цюй-И заметила слезы, дрожавшие на ее длинных, как у верблюжонка, ресницах. Одна слеза сорвалась и со стуком упала на паркет.

— НУ, НЕ ПЛАЧЬ!— требовательно повелела госпожа, —Я НЕНАВИЖУ СЛЕЗЫ - БЕЗ НИХ ТОШНО ЖИТЬ... ОЧЕВИДНО, В СЕМЬЕ ТВОЕГО ОТЦА ПРИНЯТО ЛИТЬ ВОДУ ПО КАЖДОМУ ПОВОДУ? НО ЗДЕСЬ ДРУГАЯ СЕМЬЯ. ПРИВЫКАЙ ДЕРЖАТЬ ПРО СЕБЯ СВОИ ПРОБЛЕМЫ. ИДИ СЮДА. НУ, БЛИЖЕ, БЛИЖЕ...

Девочка, не поднимая головы, приблизилась к креслу.

— СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА' — строгим тоном приказала госпожа Цюй-И, и девочка несмело подняла на нее свой взгляд.

— 0-0, ДА У ТЕБЯ ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА! РЕДКОСТЬ В КРЕСТЬЯНСКИХ СЕМЬЯХ!.. НО ТЕПЕРЬ ТЫ БУДЕШЬ ЖИТЬ ВО ДВОРЦЕ И ЗАБУДЕШЬ СВОЕ ПЛЕБЕЙСКОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ, - сказала госпожа Цюй-И, посасывая чубук кальяна. — ТЫ МАЛЕНЬКАЯ, И РАБОТА НА РИСОВОМ ПОЛЕ ЕЩЕ НЕ ИСПОРТИЛА ОКОНЧАТЕЛЬНО ТВОЕ ТЕЛО И НЕ РАСТЛИЛА ДУШУ. ТЫ СТАНЕШЬ ДВОРЯНКОЙ, И Я ОТДАМ ТЕБЯ ЗАМУЖ ЗА ДВОРЯНИНА. МОЖЕШЬ НЕ БЛАГОДАРИТЬ МЕНЯ - ПУСТЬ ТВОЕЙ БЛАГОДАРНОСТЬЮ СТАНЕТ ЛЮБОВЬ КО МНЕ, И ПОСЛУШАНИЕ - НЕ ЗА СТРАХ, А ЗА СОВЕСТЬ. ТЫ ПОНЯЛА МЕНЯ?

Девочка несмело кивнула.

Госножа Цюй-И замолчала, о чем-то задумавшись.

В установившейся тишине было слышно потрескивание пламени в осветительных плошках и периодическое побулькивание воды во чреве чугунного кальяна.

—ТЫ МОЛЧИШЬ,— сказала госпожа спустя минуту, и в тоне ее голоса уже были слышны металлические нотки начинающейся истерики. — ТЫ ПОСТУПАЕШЬ ВЕРНО. МОЛЧАНИЕ - СЧАСТЬЕ ЖИВУЩИХ В ЭТОМ ДОМЕ. МНОГИМ ОНО СПАСЛО ЖИЗНЬ...НО ТОЛЬКО НЕ ТЕМ, КТО ОТКАЗЫВАЛСЯ ОТВЕЧАТЬ НА ВОПРОСЫ ГОСПОЖИ! НЕ МОЛЧИ, МАЛЕНЬКАЯ ДРЯНЬ... О, НЕБЕСА. КУДА МЕНЯ ПОНЕСЛО? ДОЛЖНО БЫТЬ, Я ПЕРЕБОРЩИЛА СЕГОДНЯ С НАРКОТИКАМИ... ВООБЩЕ, ПРИЗНАЮСЬ ТЕБЕ, МАЛЕНЬКАЯ ЛЭ-ЦЮЙ, НЕРВЫ У МЕНЯ СТАЛИ НИ К ЧЕРТУ В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ...

(Окончание следует)

Опубликовано в журнале «Сура»,1996, №№ 5-6

В читальню