ТРОЯН  САЛОМСКИ

 

БУГРЫ!

 

TROJAN  SALOMSKI

 

BOUGRE!

 

 

               

 

 

 

 

(дурки)

 

 

МИНСК

 

1999

 

 

 

 

LOOK  AT  THE  DEATH

 

THESE  Qq's  ARE  RECOMMENDED  FOR  YOUR  DEATH

 

 

 

YOU

 

С  истёкшим  сроком  годности

Я  золотом  играю,

Прогнившею  печалью

Стираю  в  пепел  сны,

И ржавым  ртом  улыбки

На  всех  и  вся  бросаю.

Я  карей  безысходностью

Гляжу  туда,  где  ты

Шагая  бодрой  поступью

Сметæшь  мыслей  прок,

Протёртой  чёрной  завистью

Уходишь  тихо  вбок.

И  думами  тягучими,

Да  гирями  летучими

Я  вспарываю  полынью

Никем  невиданными  ню…

 

YOU

BØLGENE[1]

 

BS  Нет ничего прекраснее курящих исподтишка красивых подростков.

 

'Dyna fo, mi fyddi'n iawn bellach

-          â gofal yr Arglwydd amdanat.'

Un … Dau ddiferyn,

dyna'i gyd.

Ond yn fôr o gariad drwy lygaid ei fam.

A dyna fe ar ddydd ei fedydd, yn

beichio crio.

 

Llifodd y blynyddoedd heibio

ac yn wir, fe gadwodd y diferion

sanctaidd eu sêl.

'Roedd yn fachgen hapus,

â'r bywyd yn byrlymu ohono…'[2]

 

***

 

Я зашёл в душный магазик купит мороженное. Очкованная продавщица недовольным голосом заявила, что недавно принятые ограничения на продажу молочных продуктов уже вступили в действие, отсрочку дали только для молочных поросят. Её морщинистый палец указал на бамажку, пристёгнутую к скользкой стене: "Нормы Отпуска Продуктов Животного Происхождения".

 

Животные:

Количество

(в шт.):

1)      Принадлежащие императору                                              

2)      Набальзамированные                                                          

3)      Которых можно дрессировать

4)      Молочные поросята

5)      Русалки

6)      Сказочные

7)      Бродячие собаки

8)      Включённые в данный перечень

9)      Дрожащие, как сумасшедшие

10)   Бесчисленные

11)   Нарисованные очень тоненькой кисточкой

          из верблюжьего волоса

12)   Прочие

13)   Только что разбившие вазу для цветов

14)   Издали напоминающие мух

 

 

Зав.отделом :                                                    (три каракули, издали напоминающие ХЛБ)

Подпись:                                                                                                             (неразборчиво)

 

            Мне отпустили только пять пачек мороженного, поэтому пришлось идти в соседний магазик. Проделав рандеву по нескольким торговым точкам, я закупился необходимым количеством пачек мороженного (что-то ок. 68 шт.), и вернулся домой, наполнил ванну и вывернул всё накупленное в воду…

 

 

***

 

Мокрые скользкие клоны ванны призывно скрипели, когда он ворочался в ней голый и по-детски небрежно волосатый. Навязчивая нежная пена булькала и быстро покрывало его скалистые колени и острые локти, садилась ему на грудь и тихо испарялась. В кране скрежетала вода, а из изогнутого хобота, переплетённого лианой душа, незаметно выскальзывала опрометчивая капля и, ударяясь о зыбкую пену, выпускала из себя глухой тягучий стон.

 

Он лежал заснеженный и успокоенный теплотой, выраставшей из набитой до краёв кипятком ванны, и курил, стряхивая пепел в раковину, в которой последние тонкие струйки, корчась и гнусавя, сбегали в тёмный, призывно зовущий желобок, отгороженный ото всех цветком влажной решётки.

 

Разгорячённость и безмятежность уложенного тела разбурили протяжные и отчаянные окрики летящих через всю вентиляционную трубу котов и отгулявших своё кошек. Их яркие, трубой хвосты просвистели перед его взоркими глазами, и обдали доуменные надбровные дуги разрывами морозного утра и капельками негаданно выстрелившей слюды, - животные больно пролетели мимо.

 

Задымленный белый полусвет вновь запустил свои перчатки в тишину сплетённого бело-серой плиткой помещения ванной комнаты. В пропотевшем зеркале нельзя было ничего рассмотреть, и поэтому он смотрелся в своё отражение, выцарапывавшееся на кране красной воды, выполненном в форме кирилличной буквы "хер". Разуверенно и по-обычному гнетуще проскрипел звонок телефона. Матово-розовые бордюры опять заскрипели, он нащупал рукой трубку и включил кнопку "talk". На редкость укороченные гудки, вздох разочарования, и снова прежний влажный экзистенциализм. Горящие отрывки пепла случайно окупнулись в бирюзовую парную воду и прошли ко дну. Его это не волновало.

 

Что-то столкнуло его с мыслью, что ему неуютно и отчего-то стыдно. Он раскрыл "хер"ообразную ручку и впустил к себе аваланш кипятковой воды, которая сперва неохотно и осмотрительно, а потом вполне доверчиво и буйно плюхнулась вниз и разогнала уже было окучившую его пену.

 

"Пора купать хурму", - решил он. Треморными пятернями он доставал рачительно сложенные в пирамидку оранжевые и охристые, в некоторых местах чуть даже обуревшие, плоды из глубокого блюда и спокойно, без глянцевой митусни, вкладывал хурму в подсоленную воду. Закрытые инеем заморозителя фрукты оттаивали и ранжировались один за другим на блестящей поверхности. Через определённое время они заслонили собой его распаренные пальцы, лодыжки и живот. Запах дыма сам собой, без малейшего принуждения выветрился, и на его место возгрузился аромат свежеискупанных хурминок.

 

L'azur'ные пузырьки опьянённой пены задумчиво трескались, и это напоминало ему о нашествии фиолетовых медуз на южное побережье Франции. Палец большой ноги выглянул и игриво спрятался за баррикаду из размороженных фруктов, оцепленную податливой сворой из пены и кусочка душистого мыла. Он ринулся в погонную за шаловливым кусочком, но средство ги-гиены бросалось на утёк и не давалось в пальцы, оставляя размывчатый след на гладком дне и на предательских слизких бордюрах ванной посудины.

 

 

В потайных местах на упругой эмали были видны следы жёлтого налёта и остаточные капли вязкой шампуни, но у него было наплевательское к этому отношение: он обильно слюнопускал на сухую анучу и протирал обидное место, и хотя это мало помогало, он был вполне удовлетворён. Тлетворность и вымогательство уже выпустили свои корявые струйки через щель под дверью, и ему ещё раз пришлось воспользоваться краном с жаркой водой.

 

"Я провлачил свою жизнь в ожидании счетов за услуги связи в хибарке, где никогда не было ничего хотя бы издали напоминающего шнур…" - вспомнил он и ушёл под воду.

 

***

 

-          Garçon, да, да ты, - разноупитанный мужчина не без жантильности в голосе поманил добротноухоженной рукой официанта, - Что ты нам принёс, m***de?! Почему так мало фруктов, b***del des m***des?! Морже уже почти что растаяло!

-          Извините, это наш недосмотр. Я сейчас принесу вам другое. Но просто ограничения на продажу…

-          P***ain! Ты что, m***de, курил сюда что-ли?!

-          Я сейчас всё исправлю.

-          Б***я, и чтоб без мошек! - его партнёр включился в разговор.

-          Простите?

-          Ты что, п***р, не видишь?! Что это за кукарача такая там плавает?!

-          Простите.

-          Х***й про***шь этих мудаков!

 

***

 

'There you'll be fine from now on in the care of the Lord.'

A trickle or two, that is all, but a sea of love through his mother's eyes.

And there he was at his christening, howling his head off.

The years flowed by and indeed, the holy trickle lasted well.

He was a happy child, bubbling with life.

But winter's icy grasp changed it all.

Inevitable, perhaps.

Where had the lake gone?

Today it was a playground, a glittering stage for his talents.

One sudden crack and, despite the futile struggle,

the bundle was swallowed - glup.

It rained on funeral day.[3]

 

BØLGENE

BOYEURISM

 

BS  "Кругом одна воинствующая глупость." (Madonna)

 

Sto camminando lungo la spiaggia

nel vento che sibila

Un altro anno sta passando

Nelle acque frangenti

Ascolto le voci degli amici morti

Amore è vita che dura per sempre

I miei ricordi del cuore sono per voi

…………………………………………

… Blue si stira, sbadiglia ed è sveglio …

 

***

 

Я было маленьким беленьким зёрнышком, выросшим в самом центре огромного лимона. Сквозь упругие и налитые солнцем капилляры я росло в жёлтом фрукте и обрастало плодовитыми связями и расплывчатой мякотью плода. Я разбухало и увеличивалось, пока однажды не наступило лето, и всё стало засыхать. Лимон почему-то не сняли, и он остался висеть. Постепенно все витамины засахарились, и от них остался всего лишь неприятный осадок. Лимон засох. Мне стало трудно дышать и слушать, я увидело чёрными пятнами расползающиеся загнивание и пустоту. Я решило выбраться заружу.

 

Я порвало свои пуповины, я прогрызло себе отдушину в своей дольке, но оказалось в такой же, иссохшейся и выжатой четвертинке. Я ринулось дальше, но только перелопатив ещё несколько одинаковых в своей сухости долек, осознало, что двигалось по кругу. Тогда я изменило своё направление и попробовало бежать между обессоченых дорожек. В конце концов, я уткнулось головой в сучковатую корку непробивной окружности, в цепкую и испещрённую порами действительность безвоздушного пространства. Я билось своим острым концом в обуревшую поверхность с внутренней стенки лимона и кричало о помощи. У меня не было больше сил сопротивляться удушающей реальности. Я исцарапало всю кожуру в поисках выхода, но так и не нашло его.

 

Я очнулось от встряски. Но не было ни света, ни воздуха, ни привычной мне невесомости. Прошло некоторое время, и я услышало слабое шуршание дерева. Тогда я ещё не догадывалось, что это было. Сосновый запах вскарабкался в мои ноздри, и мне показалось, что я плыву в бездонно-голубой пене, расплёсканной и взбудораженной чьей-то опытной рукой в только что чисто исполированной и вымытой на сухо ванне с подводным грильяжем. Мне чудилось, что я купаюсь, и что разбитные пушистые зайчики пены, искрящиеся бутоны мыльных пузырей и разбухшие от собственной бездарности губки чешутся о мою костяную спину. Мне не хотелось, чтобы это заканчивалось. Но неугомонная и завязчивая мысль истерила внутри: "Кончай! Кончай!"

 

Наваждение кончилось, и внезапно сквозь скурвившуюся зябкость лимонной кожи просочились лучик ясности и робкие лапики воды. Звон струящейся жидкости и шорохи бульканья освежающе прорвались в мою безысходность. Сквозь малюсенькие поры ворвались всамделишние капельки ликвидности. Обезумевшее от окатившего меня счастья из экс-таза, я растрезвонило, как мне показалось, всем об этом нашествии, и только отсутствие всех охладило меня - ведь я было единственной косточкой в этом умершем подобии фруктоносной идилии. Вода заполнила всё моё существование. Всё, о чём я мечтало, сбылось. Сначала я было переполнено радостью, затем она сошла.

 

За те годы, что я проторчало в этом болоте, я научилось после долго меня истощавшей ненависти, смиряться с тухло-жидким прозябанием и быть безразличным к нему. Нет нужды говорить, что слабое мерцание и дрожь кусков света, иногда касавшиеся моего пристанища, не спасали ни ситуацию, ни меня, а тёплые патоковые слёзы если и не ухудшали положение, то уж никак не делали его лучше. Я не достигло своей цели, я не смогло порвать замкнутую кожу лимона, мне не удалось разорвать хитросплетённую оболочку, окутавшую меня с самого начала, в добавок ко всему - ещё эта мокротина. Уже вторую вечность я пребывало в таком состоянии.

 

Однажды вечером под скрежетание пластиковой музыки во мне всё зашевелилось. Я просто не могло успокоиться и, совершенно против моего желания, занялось прыжками. Я скакало, как отфутболенный мячик, вверх и вниз, туда и не туда, сюда и всюду. В окружившей меня природе стали происходить невосполнимые перемены: вода стала сходить, тогда я решило, что как и я, - с ума. Когда она полностью ретировалась, мои скачки прекратились, стало совсем тихо, я опять вздохнуло.

 

Прогремел взрыв. Что-то хрустнуло, и я ощутило своим спрятанным шестым нюхом, что лимон вывалился и покатился по залузганному салфетками столику. Но как бы трогательно мне тогда это ни казалось тогда, моё вращение было бесцеремонно прекращено. Чья-то пухлая рука сжала мой внутренний мир, и отсекла половину мною перехоженных долек по-металлически блестяще отточенным тесаком. В ту же секунду та же уверенная рука взмыла ту часть лимона, где было я, к своему неровно душащему рту… "Для меня голый чловек - это такая же абстракция, как и демократия в этой стране, …"

 

***

 

-          … то есть, якобы это существует, но на себе этого не ощущаешь!

-          Как бы там ни было, давай не будем здесь об этом. Вот я всё-таки не могу понять, как это им удаётся засовывать плод в бутылку, ведь горлышко такое узкое? Ну, не вырастили же они его в самой бутылке!

-          Вот именно!

-          Что?!

-          После того, как на ветке образовалась завязь, на неё надевают пустую бутылку. Фрукт растёт внутри тары. Когда он созревает, его аккуратно снимают, а бутылку заполняют вином.

-          Неужели всё так просто?

-          Поверь, это так.

 

***

 

I'm walking along the beach

in the howling gale

Another year is passing

In the roaring waters

I hear the voices of dead friends

Love is life that lasts forever

My heart's memory turns to you

…………………………………

… Blue streches, yawns and is awake …[4]

 

BOYEURISM

INSIGNIA[5]

 

BS  "Да ты один страшнее блока НАТО!!!"

 

How sweet I roam'd from field to field

And tasted all the summer's pride

Till I the Prince of Love beheld

Who in the sunny beams did glide![6]

 

я всматриваюсь в запотевшее стекло зеркала и не вижу своего голощапского отражения передо мной несмело проступающие контуры твоего лица высожары твоих глаз проглядывают на меня сквозь мерцающую пену лампочного освещения твои губы делают то второе что они наверное умеют делать лучше всего улыбаться глуменами сдаётся мне строго отточенный овал зеркала наливается тучами заходится ветром или опрокидывается дождём но ты поправляешь дрожащим хай-файвом кудряши своих прусых волос и я размолкаюсь высистым ворсом одарвиневших помарок

 

He show'd me lilies for my hair

And blushing roses for my brow

He led me through his garden fair

Where all his golden pleasures grow[7]

 

как хмурая выскирь схоронившая в себе не один шлейф старообрядцев ты манерно вздыхаешь и по-механически апельсинно по-жестянски барабанно начинаешь сам того не желая закручивать меня в тонкую вырь умаскрюченных заключений я чувствую что поддаюсь тебе когортой отретировавшихся взбучек я выскарапываю каждую твою ремарку и открываю тюбики с газом который влажно поднимается красивым высенцем к верху я боюсь любых высловьев и даю тебе сигарету и ты должно быть чувствуешь её неторопкое осторожное голошенье когда неосторожно заносишь её в свои губы которые делают то первое что они скорее всего знают как делать лучше всего

 

через обрез своего зеркала я вдыхаю твой голубоалый дым и далёкие предметы становятся ближе и яснее в такую голоменницу можно рассмотреть то что мне нельзя было видеть с этого места при нормальных погодных условиях

 

ты бросаешь в меня лакмусовые оселки а я взвинчиваю свою штопорную голову в бархат полотенца и расклеиваю взъерошенную пену до-во-время-и-после-бритья на шершавых щеках а затем соскабливаю остатки твоего отражения в своём зеркале

 

 

With sweet May dews my wings were wet

And Phoebus fir'd my vocal rage

He caught me in his silken net

And shut me in his golden cage[8]

 

подступающую к горлу бритву я стараюсь разбавить ласково покусывающим лось-оном обрывочно вытепленная габа тужится измельчить чудом выжившие на мне чайные капельки струй и втереть мне в мозг неподъёмную реальность но недосказанная гемеря просачивается сквозь целлофановую ширму и я опять всматриваюсь в заиндевевшую зеркальную крышку кофеварки и ингалирую пощипывающую арому только что окропившихся кипятком молодых зёрен

 

 

 

He loves to sit and hear me sing

Then, laughing, sports and plays with me

Then streches out my golden wing

And mocks my loss of liberty[9]

 

INSIGNIA

 

 

 

 

LYCANTHROPES[10]

 

ВS  Мы в чём-то были похожи: она была пьяна только внешне, а я только внутренне.

 

C'est un trou de verdure où chante une rivière

Accrochant follement aux herbes des haillons

D'argent; où le soleil, de la montagne fière,

Luit: c'est un petit val qui mousse de rayons.[11]

 

"Здравствуй!". Они специально ходили самыми закрученными и длинными метровыми переходами и прокуривали своё пивное время, чтобы оттянуть момент, когда пришлось бы сесть или лечь и постараться забыть обо всём, но, тем не менее, продолжать думать и грезить.

 

Нежно отбитое горлышко бутылки незаметно впускало их губы в краску, а данный, силившийся открыть запертую дверь, навевал о прошлом. Одинаково уникальные окна отворачивали свои шторные глаза от лабиринтовой аллеи и улыбались редким в этой поре запылившимся машинам.

 

Грязно-пышные шевелюры прохожих смущали их дым. Бесцеремонно-трепетно непослушные дети проковыливали мимо рассеившихся под зонтиками забегаловок людьми, ничего не подозревающих и вряд ли пьющих ту же гадость, что и они.

 

Они были серьёзно под шафе и не смущались своего усиливающегося тремоло в голове. Эти ощущения не были сильно приятны, но позволяли не думать, а это было как раз то, что было сильнее всего остального необходимо в ту секунду. Чувство приземлённости к скамье усиливалось и говорило об опасности, но они ещё не догадывались о какой именно. Зажмуренные плюшевые взгляды смотрели через них, и они были благодарны им за их невмешательство.

 

Ступеньки сами по себе были не большей опасностью, чем всё остальное, но они были благотворительно не трезвы, чтобы не думать о них.

 

Единственным убежищем были скверы и парки, но их неверный снобизм извращал их виденье мира и превращал внезапно-оглушительный бас в набор детских пластилиновых трубочек, перемешанных прожилковой рукой в бесцветный бифштекс старых реминисценций.

 

Пусть кто-то болезненно скрипел в туалетной безлампочковой кабинетке и думал об индуктивности иконических знаков отличия. Пусть все хлопали в модные ладошки, переполненные безразличным искусством и роллексами от пианино. Пусть хмурые глаза припарикованной вахтёрши мило и со злостью трепались о дверную ручку накрахмаленных шарфов от дамских сумочек. Пусть. Их это не трогало, - а что может быть лучше?! Только тишина на-бис'овых аплодисментов.

 

Un soldat jeune, bouche ouverte, tête nue,

Et la nuque baignant dans le frais cresson bleu,

Dort; il est étendu dans l'herbe, sous la nue,

Pâle dans son lit vert où la lumière pleut.[12]

 

"Здравствуй ещё раз". По-вялому синтепоновые слова застряли у меня перед глазами, и я повторял те из них, которые были про себя, своим озлобленным по твёрдости языком, вдавливаясь всё тише и тише в хитропаутинью ничего-не-значимости.

 

Скользкие палки вечно радующейся листвы бились друг дружкой об остриженное бойким ветром небо, и раздвижной дождь только отступал догадываться о моих наследствиях.

 

Я нетерпеливо сидел и силился списывать всё на козни телеграфных столпов. Был ясный пень. Но мне до ужаса не хотелось верить в эту придуманную специально для меня плюшевость и надвыдуманность. Как оказалось, совсем безразлично, что я слушал и чем интересовался теперь, это не имело в себе ни крупинки смысла, и было по-удивительному нерелевантно всё равным. Я бежал между этими двумя чётко расчерченными фразами и не хотел в это верить.

 

Les pieds dans les glaïeuls, il dort. Souriant comme

Sourirait un enfant malade, il fait un somme:

Nature, berce-le chaudement: il a froid.[13]

 

Плюшевая игрушка подошла и сказала: "Добры вечар!"[14] Она была похожа на старую, добрую мохнатую мишку, на которую податливые отроковцы испускают свою белую развращённость в моменты первых ночных перевозбуждений, оставляющую на искусственной шерсти жёлтые разливы, пахнущие просроченной карамелью.

-          Сын з бацькам ссорацца, а на х***р ме слухаць гэтую чуш?[15]

 

Она мяукала сама с собой, а я смотрел на вылезшее давным давно перед этой лавкой дерево.

-          Аставиш ме капильку?[16] - она уставилась на меня своими затянутыми в старческую бахрому глазами и продолжила шепелявить выбитыми от времени мягкими, костлявыми зубами что-то, что меня не волновало. Я отглотнул не много пива и продолжил смотреть в бок, сторонясь её умирающего голоса.

 

 

Я не верил в придуманные мною слова и не хотел, но всё равно бежал по огромному стадиону своих мышиных извилин, опять и вновь проковыливая, натыкаясь на потускневшее, но не ослабевающее "Звони!", гудящее в телефонной трубке моего скальпа. Я не хотел, но приходилось верить, что никому ничего не нужно. И я специально выкручивал педали своему велосипедику, снова и снова выруливая своей "восьмёркой" к мигом всплывшему в моей бутылке номеру.

-          Сёньня тут ня граюць. А так такая тут музыка, так вясёла…[17], - я туманно мельком обросил взглядом её набивной плюшь.

 

На соседних скамьях не было подсудимых. Согласно исписанного и опробированного много лет назад закона, это случается каждый всякий раз, когда желание приложиться губами к горлу с трепетно отбитой пробкой вуалирует над спонтанной потребностью вспенить надоевшую траву партии Зелёных.

 

В двух сантиметрах от донца стеклянной тары вязала бутылочного триколора влажность, - и это стало надломленным знаком выбросить замшевшую и уже затёкшую смолой окуренность папиросы за спину через левое плечо.   

 

Плюшевая игрушка удивилась, когда я, не касаясь её истрёпанных и запецканных пальцев, протянул ей бутылку. Она никак не могла поверить, что я исполнил её запрометчивую просьбу, не верил в это и я.

-          Дзякуй и здароўечка табе, милы чалавечак…[18]

 

Я мямлил ногами высушенные пивными таборами вечно тасующихся пьяниц афиши, сорвавшиеся однажды в неумелом и всё испортившем желании о молчаливом общении, с затасканных пустотой и бесконечностью темноты стекол давно отфунциклировавшегося кинотеатра, на торжественно-одиноком фасаде которого каждую полночь разгорались по-металлически оскаловыми знамениями корявые и яркие буквы с созвучно-гавкающем прозвищем. "Звони!"

 

Les parfums ne font pas frissonner sa narine;

Il dort dans le soleil, la main sur sa poitrine

Tranquille. Il a deux trous rouges au côté droit.[19]

 

LYCANTHROPES

 

 

 

 

 

 

 

 

SORIA  MORIA

 

BS  "Я не думаю, что люди достойны восхищения. Я не особенно люблю людей. Я думаю, все они - затр***ный сброд, напрасно растрачивающий время. Люди всегда разочаровывают вас, оказываясь не тем, что вы думали о них." (Tricky)

 

There was a creaking,

                                    And a crashing,

                                                             And a rustling,

                                                                                     There was a puffing,

And a snuffling,

                           For everyone wanted to join in

                                                                             Into the gold and the splendour,

Into the castle of Soria Moria

                                                 Which lay there shimmering with light,

                                                                                                                And quivering melody...

 

 

Он бежал по щумному перрону взмыленный и обесилевщийся, стукаясь порванными на коленке щтанами о ненавязчивую сумку, придерживая закоченевщими от морозца морщинистыми руками старый чемодан. Пробегая мимо разноцветного киоска, от которого воняло жвачкой и щоколадом, он задержался всего на какую-то секунду, но поезд дал гудок, щепелявый голос объявил отправление. Мужчина поспещно затолкал распухщее портмоне назад во внутренний карман брюк и поспещил к своему вагону. Проводницы не было, и заранее подготовленные к показу билеты остались невостребованными. Поезд тронулся, щироко расставленные колёса забренчали, елозя одеревеневщими ложбинками по упругим щпалам.

           

        Мужчина наследил на истрёпанном коврике старой свежести в вагонном коридоре, а затем со вздохом облегчения ввалился в своё бессветное купе. Впопыхах побросав вещи на сиденья, он выбежал назад в узкий проём межкупейного коридорчика и ринулся к туалету. Его ещё не открыли. С криком проклятья в адрес поллитровой бутылочки дрожжевого пивка, мужчина вернулся в купе и включил свет. Не понятно почему, но работала только бледно-синяя лампочка. В полутьме мужчина захотел раздвинуть щторки, облепленные национальным орнаментом в мелкую рещётку, но планка, на которой они висели, упала и нечаянно сломалась. Предвидя неприятности, он скомкал остатки псевдо-уюта и закинул их на верхнюю полку. Только теперь мужчина расслыщал откровенно громкую музыку, оглущавщую небольщую клетку купе. Неестественно надуманный голосок гнусавил на незнакомом языке:

 

...Она ходила голой на лестницу,

Она ходила голой на улицу,

Она хотела даже повеситься,

Но институт, экзамены, сессия...

 

        Не поняв ни слова, мужчина несколько раз повернул ручку радио, а потом присел; надеяться на то, что музыка прекратиться было бесполезно: радиоручка в его купе была сломана, а музыка барабанила, как казалось, изо всех отверстий по всему вагону.

       

         Подавляя свою безудержную нужду справить желание, мужчина достал с верхней полки полосатый матрац, прислонил его к стенке и прилёг. Его глаза уже привыкли к мерцающему освещению, и он принялся разглядывать потолок, надеясь хотя бы так убить время до прихода проводницы.

           

Зная по многочисленным поездкам, что вагоны ничем принципиальным друг от друга не отличаются, он без интереса переводил взгляд от одного предмета к другому, пока белый прямоугольный люк, при дневном свете показавщийся бы ему белым, не привлёк его внимание. Ассиметрично к положению грузового углубления и параллельно к расположению потолка к люку была приклеена синяя лампочка, а в четырёх углах прямоугольника были ввинчены крюки правильной формы. Синие байховые одеяла в рещёточку свещивались с верхней полки и были профессионально свёрнуты, напоминая тонкие мучные "охуэлош" с мясом, хотя посмотрев на них с другой стороны, можно было бы и поспорить с этим, - обозвать их голубцами, только, капельку растрёпанными. Ещё он заметил...

 

Но внутренний будильничек опять дал о себе знать, и мужчина сняв с себя щапку, щарф, щёкозащитный пластырь, вынул из носа анти-сопливые тампоны, затем развесил по вещалкам щубу и жилетку. Бурки он затолкал под сиденье, и если бы было возможным терпеть эту невыносимую духоту, то, скорее всего, мужчина остался бы в своём купе. Не стесняясь затёртого трико и по-домащнему снощенных тапочек, он открыл дверцу и двинулся к проводнице, чтобы попросить её отключить освенцимское отопление и спросить насчёт туалета. В купе проводников никого не было. Немного расстроенный, сгорающий от теплоты пассажир перещёл в другой конец вагона и с радостью обнаружил, что долгожданная дверь была открытой. Через секунду ликование прощло. Оказалось, что закрыть дверь сортира изнутри невозможно.

 

***

 

Вытирая влажные руки о старое трико, мужчина вернулся в своё купе. Его тихая брань успокоилась, и он с неожиданной приятностью открыл пакетики с сахаром и кофе-раствором, размещал их содержимое невзрачной ложечкой  в стакане с горячей водой и, еле-еле отыскав ручку, сел заполнять два экземпляра декларации, не известно кем принесенные и аккуратно разложенные на одноножковом столике.

 

Горячий кофе щипал его тонкие губы, а резвый пар запотевал круглящки очков. Мужчина снял их и откинулся на стенку купе. Лёгкое опьянение прокатилось баращковой дуращливой волной по его искорёженным извилинам, и он слегонца улыбнулся, почувствовав слабость и неожиданное спокойствие.

 

Пепельная жара опять заявила о себе. Мужчина освободился от тёплого ангорового свитера и, закрутив его в клубок, бросил на сиденье. Сетуя на своё вечное ни-на-что-успевательство, он направился в тамбур, надеясь встретить кого-нибудь там и стрельнуть у незнакомца сигаретку. Неожиданная догадка довела его до соседнего купе, и мужчина боязливо постучал в запертую дверь. Никто не откликнулся. Мужчина побарабанил свёрнутыми в требовательный кулачёк пальцами в ещё одно купе, но и из него никто не отозвался. Тогда он помедлил, но всё же открыл дверцу и, смеясь над своей нерещительностью, закрыл её: в купе было темно и пусто.

 

С грохотом захлопнув нерадивую дверь тамбура, мужчина с грустью плюнул в уме и приготовился уже было возвращаться назад в своё удущливое купе, но случайно что-то липкое ударилось о его лысину, и он посмотрел на потолок. Сверху свещивался перетянутый коричневым скотчем целлофановый пакетик. Раскрутив его, мужчина, к своему искреннему удивлению и радости, извлёк из пакетика щикарно замаскированную белую сигарету, один конец которой был туго закручен. На блестящий момент гулкий тамбур оживила вспыщка искусственного огня зажиги, и уже в следующий же момент он наполнился терпким запахом пересущенной травки. Из занятого туалета донеслись какие-то неразборчивые щорохи и возня.

 

***

 

… Очень холодно. Трудно дыщать. Мало воздуха. Частая зевота. Боязнь, что наедем на Кордильеры. Сердце ёкает. Одна минута кажется вечностью. Не отрываясь пилю взглядом секундную стрелку часов. Засыпаю и проваливаюсь в воспоминания детства. Вот старинный дом. Отступные были не так уж и велики: пара тройка великолепных лощадей и золотая виноградная лоза. Выхожу в летнее солнечное утро. Перед подъездом огромные кактусы. Они роняют колючки. Они цветут и лепестки бутонов падают на землю. На кактусе, пропустивщем свои корни под камень, сидит орёл. На зелёной мякине растения некто выгравировал тупым ножом своё имя: Теночтитлан. Дует ветер. Ползёт змея. Девять. Пью священный напиток сому …

 

***

 

Поезд медленно хрустел колёсами, равномерно укачивая зелёные вагоны. Мужчина вощёл в своё купе и сразу же выщел. Внимательно изучив номер на двери, он опять защёл в купе и настороженно осмотрелся: на расстеленной кем-то постели, там, где на сиденье должен был бы лежать его свитер, красовался клубок ниток. Сев за столик, мужчина тут же заметил не загаженный буквами конверт с маркой, сверкающей обезображенным Гуффи. На бумажке, которую мужчина достал из конверта, было напечатано: "Уважаемые пассажиры! Приветствуем Вас на борту нащего авиалайнера! Мы находимся на высоте 10 тысяч метров над уровнем крыщи, температура за бортом -50. Нащ полёт продлится столько, сколько Вы пожелаете. Вам будут предложены прохладные напитки и холодные закуски. Туалет в хвосте салона. Экипаж нащего самолёта желает Вам приятного полёта!" Тут же стояла бутылка минеральной воды. Тщательно соскубливая обёртку с надписью BonAquila, он глотал холодные капли. А после, оставив все мысли сзади, мужчина отделил марку от конверта и положил её на язык.

 

***

 

… Просыпаюсь. Панический страх. Опять смотрю на часы. Прощла всего лишь одна минута. Потом опять провал. Хорощо. Бегу по высокой траве. К речке. Осока бьёт по коленям. Лёгкость. В луже больщой синий бегемот. Я его глажу. Ласкаю его всего без остатка. Рядом лев кущает павлина. Вокруг камущки и ракущки. Я собираю их. Прибегает собачка,  следом за ней идёт виночерпий. Он вытирает лоб своей фригийской щапочкой и, присев, начинает окунать свой винный кувшин в реку. Проливает белую струю нектара себе на колено. Снимает с себя плащ и уходит пасти овец на склоны гор. Вечер. Мидии на костре. На небе заиграло созвездие Водолея. Торжественное действо…

 

***

 

В дверь постучали. Голова приятной наружности девущки спросила:

- Извините, можно?

- Да, прощу вас, - вежливо ответил мужчина.

- Пробочка очень плотно сидит, не могу открыть. Вы не поможете? - пролепетала она на особенно удивительной красоты диалекте, который в ходу у провинциалок из Нью-Дешперадош.

- Да, да, конечно, - мужчина взял из рук чернокурой девущки баночку и попробовал повернуть скользкую крыщку, - давно собирали грибочки-то?

- Как раз перед самой Олимпиадой, - улыбнувщись ответила незнакомка.

- Это которая в '76-ом что-ли? - выдавил из себя мужчина, сильнее сжимая усохщую пробку.

- Да вы не волнуйтесь! Если б вы знали, как мой дедущка их готовит! - затрещала весёлая девущка.

- Ну, кажется готово, - выдохнул мужчина и протянул попутчице банку.

- Хотите попробовать? - спросила девущка.

- Спасибо, но...

- Никаких "но"! Вы меня так выручили. Я сейчас сбегаю за вилочками, и вы поймёте, что не зря так старались, - девущка опять улыбнулась и выбежала из купе.

 

Мужчина достал из кармана брелок с ключами и маленьким ножечком. Устроивщись поудобней, он нарезал хлеб. Прощло некоторое время, но девущка не появлялась. Вперясь в оконце, мужчина успел прочесть мелькнувщую полустанком название какого-то давно стёрщегося городищка - "Милотиус" - и, устав от ожидания, с раздражением смирился с позывом. Уже хоженной дорожкой, он приблизился к рундуку, но подозрительная тищина , отсутствие пощатывания и надпись "Во время стоянки пользоваться запрещено" вернули его назад в угарное купе.

 

Дверь сама закрылась за вощедщим в купе мужчиной, и он с некоторой издёвкой случайно заметил зеркало с внутренней её стороны. Зеркало не испугало и не произвело на него никакого впечатления, а только отобразило его не молодую уже поживщесть. Девушка ещё не пришла. Раскопав на дне чемодана свою собственную вилку, мужчина взялся за дело: равномерно укладывая грибы на ломтики хлеба, он кукарекал себе под нос, подпевая неугомонному радио. Приготовив два-три-четыре бутерброда, мужчина сжал зубами причмокнутые, хлебоватые грибки.

 

***

 

            … Все пассажиры самолёта тоже здесь. Но они далёкие, нереальные и аморфные. Хочется протянуть руку и потрогать их, но они далеко. Подходит мужчина и протягивает джи-эс-эмовик: "Позвони себе". Я не соглащаюсь, это очень дорого. "Позвони себе". Вокруг никого больще нет. Я соглащаюсь, нажимаю на цифирь панели, долгие гудки, никто не берёт трубку. Незнакомец: "Вот видите, чудес не бывает!" В окно стукается снежинка. Я выглядываю в окно: на перроне стоит незнакомец, поезд движется дальще. Через метров сто - тот же незнакомец, так повторяется несколько раз. Больщой теннистый корт. Равномерные стуки о стенку. Наслаждение ритмами ударов: бум-бум-бум…

 

***

 

-          Откройте дверь!

 

Мужчина вскочил с седалища и бросился к двери. Ручка нажалась, и в купе вощла голая женщина с фуражкой на голове:

-          Предъявите ващи декларации! - внимательно пробежавщись глазами по листкам бумаги, она продолжила, - Напищите дату! Золотые изделия есть?!

-          У меня только золотые серёжки.

-          Запищите!

 

Через несколько минут в дверном проёме возник голый с фуражкой пограничник:

-          Ващи паспорта!

 

Он дотощно рассматривал фотографию лица мужчины. В он-лайновом режиме физиономию и руки пассажира покрывала мелкая паутина плохо скачиваемых морщинок цвета златоуста. Погранец приказал:

-          Встаньте! Разденьтесь! Наклонитесь! Хорощо! Спасибо!

 

Он ущёл. Дверь всё ещё была открыта, когда поезд судорожно дёрнулся, и в хотевщую было уже захлопнуться дверь втёрлась крупного помола старая женщина, как всегда, голая, с фуражкой поверх отседевщих своё волос. Очень бодрым и с крупинкой экзальтированности тембром она объявила:

-          Фито-санитарный контроль!

-          Что это?!

-          Растения везёте?!

-          НЕТ!!!

 

Женщина вздохнула так жалистно и безысходно, что мужчине на секунду стало жалко её, но это тут же улетучилось вместе с раздражителем, вызвавщем этот приступ соболезнования. Девочка, за всё время попутного следования молчавщая, взглянула на мужчину и, улыбнувщись, поманила его ручонкой сесть рядом с нею. Он подсел к ребёнку, который протянул ему залапанную книженцию, расцвеченную нотными записями и транскрипциями. Девочка тукнула пальчиком в стихи и запела:

 

Ми чамоча въэн камоча

Ми домэ лах въэн домэ лах!

 

            Дверь опять распахнулась, и в купе вощёл плотный невысокий старик с палочкой для ходьбы. Он рассмотрел присутствующих и сел напротив поющей девочки и удивлённого мужчины. Ребёнок продолжал петь:

 

Ми чамоча въэн камоча

Ми домэ лах въэн домэ лах!

 

Вощедщий выждал момент и тихим от сипа голосом спросил у поющей на обеззубленном языке соседней страны:

-          Who is like You?[20]

-          There is none like You![21] - сосредоточенно, будто отвечая вызубренный на зубок урок, ответствовала девочка.

-          Who can be compared with You?[22] - продолжил старик.

-          None can be compared with You![23] - вторил ребёнок.

-          У тебя модем встроенный?

-          Нет. Когда подключаюсь, так трещит, просто невозможно.

-          У тебя какой пароль, милое дитя?

-          Это не по телефону.

-          Да чего ты боищься? У них с'час как раз обед.

-          Знаещь, я рещила без выпендрёжа - Нарасинха.

-          Мой "Гони Мед точка Сервис" плохо почту качает и загружается так себе. У тебя как с этим?

-          Ну, тоже не очень. Только я на другом сервере работаю.

-          У нас что с тобой провайдеры разные что-ли?

-          Я на abhirati.com.

-          Значит, у тебя доступ хомутированный, да?

-          У меня нет вообще левый.

-          Жаль, что с'час не '39-ый, мы с такими как ты, знаещь что делали?