| Основная | "Симбиоз" | Палиндромания | Читальня | Голимый стёб |
| Пенза-маргинал | Календарь | Игры |  |
DR. DOWN UND PATIENTEN.
СВЕЧА И МОРТИРА.
«...Лев, некогда услыша жабу во озере
зело вопиющу ,возвратился ко гласу,
разумея велико некое животно быти
бяше. Пождав же мало, яко видев ю
исходящу от озера вопияше. Пришед
лев, наступив и удавив..».
Езоп
(перевод Фёдора Касьянова сына Гозвинского).
***
– Фуете! Фуете! – восклицал Эрик Цимус Александер Мария фон Клёпшток, размахивая размокшей и набухшей от пота оглоблей, с жёлтой тряпкой на конце. Голуби усердно взмывали и кувыркались; ржавые гвозди, торчавшие из крыши сарая, реалистически кровавили голые пятки фон Клёпштока, ласково пригревало апрельское солнышко, ключница жарила сало, а чесальщица Марфа привычно тыкала коровьим хвостом в мужнино непросыхающее рыло.
О, деревня! Благодатное месиво! Вихры садов, вороний грай! Пропахший свадьбами, чинариками и топорами, задушевный плач PJ Harvey из транзистора щекочет ухо притаившейся в навозе куропатке, колокольня рвётся в небо, за нею поп, а за ним и приход, и маленькая мышка-норушка, и лягушка-ква... Гм!
О, деревня! Кто тебя выдумал?! Наделил красотою, бабьим чванством, малиной и крыльями обнимающей тебя речушки? Лети, деревня-птица, в завитушках голубей, немудрящее счастье своё сохраняя в незнании об уготованных бедах и пертурбациях. Фуэте! Фуэте!
Глава I.
Минул уже год с той поры, как фон Клёпшток отсудил у подавшей на развод жены отцовское Староподбрюхино в тридцать три двора с усадьбой в колониальном стиле, холодильник «STINOL», алебастровую фигуру Шанхайской Божьей Матери и большой бокал коньяку.
Труды и дни свои барин коротал то в подвале, где, разыскивая однажды блаженной памяти величие былых винных запасов, наткнулся на «Еллинское собрание» библиотеки Ивана Грозного, то с голубями, коих именовал «эквилибристами» и жевал им хлебный мякиш, то подкрадываясь к купающимся в Ящурке девкам.
Спал под балдахином, по средам хаживал в соседнее Подбрюхино к видному краснодеревщику Вилли Хом-Хомберту, кушать куропатку. По субботам читал в сарае мужицким детям «Поучительную азбуку» Ионафана Гиппогрифова, словом был помещик как помещик, хотя и не чуждый гусарства и ипохондрии.
Ну и однажды в ничем не замечательный понедельник, апреля 25 числа, Эрик Цимус, славно отобедав, отправился на гумно за бычками, да встретил Марфиного мужа Фильку Бикфордова, который во всей деревне один перед Клёпштоком шапку ломал и кланялся.
«А недурно было бы ознакомиться с народным самомнением»,– решил барин и, прищурившись, осведомился:
– А веруешь ли ты, сиволапый, в Афродиту из пены рождённую?
Филька с достоинством почесался и, выдержав паузу, ответствовал:
– Оно нам, вашбродь, с пены токмо усы воняют, а афродита нам бывает аккурат поутру после тёть Фениного самогону!
– Вот если бы ты, харя, был древнеримский грек, – рассердился фон Клёпшток, – сейчас же должен был бы броситься на меч от собственного инфантилизма. Но, поскольку ты являешься самый никудышный в целом свете мужик, иди и набери еловых шишек мешок и снеси ключнице до особых распоряжений.
Филька совестливо заморгал и двинул восвояси, а Эрик Цимус Александер Мария фон Клёпшток, довольный, что приструнил дерзновенного деревенщину, поднял, наконец, прятавшийся под листом подорожника окурочек, который заприметил, делая внушение, и с наслаждением закурил.
Он рассчитывал в полчаса управиться с табаком на день и поспеть на речку, где утром ещё дворовые прелестницы уговорились купаться и заодно поглазеть на силиконовый бюст приехавшей на каникулы Маньки Непростовой, которая училась в Крыжополе на портниху и явилась из оного в прорезиненной майке с портретом Ника Кейва.
Следует заметить, что договаривались девки во весь голос, поглядывая на делающего дыхательную гимнастику на крыше сарая фон Клёпштока, что сулило оному сладкое и таинственное приключение в прибрежных ивах. К ним-то, через некоторое время, и направил стопы, мечтательно жуя соломинку, красивый и седой Эрик Цимус Александер Мария фон Клёпшток.
Шагов за пятьдесят до берега ему стали слышны неподражаемый гогот сторожихи, по прозвищу Помпа и шлёпанье белья о воду. Эрик блаженно ухмыльнулся, подходя к кустам, распластался на земле и вараном двинулся в манящую тень.
Через полминуты его можно было видеть сидящим на корточках на излюбленном месте – в ногах печальной ивы – потирающим лоб, который ушиб, врезавшись в чудовищный панцирь черепахи, вросший в землю, видимо, принесённый и брошенный здесь дачниками из НИИ «Химрыба».
Приезжая Манька учила девок играть в бадминтон и выговаривать «бесперспективняк», а вышеозначенная Помпа, уже разнагишавшись, отстёгивала от колена деревянную ногу.
«Ну, силища!», – подумал фон Клёпшток, впившись глазами в орудующие ручищи, и со свистом втянул в себя воздух.
Скоро половина раскрасневшихся наяд побросала рубашонки и с визгом бросилась в воду. Фон Клёпшток с замиранием сердца следил, как они брызжутся и вопят, а Помпа изображает сома, как вдруг услышал тоненький голосок.
– А идите, ваше благородие к нам, я вам носочек заштопаю.
И Эрик увидел ослепительное босое существо лет пятнадцати, сглазами как у Эдиты Пьехи и миллиардом веснушек.
– У... Уж лучше вы к нам, – промямлил он и сделал неопределённый округлый жест рукою с бычками в кулаке. Существо хихикнуло и, приветливо стянув с себя рубашку, полезло в кусты прямо на ошеломлённого фон Клёпштока.
Пока восхищённый оборотом событий Эрик шарил расфокусировавшимся взорам по нежнейшим выпуклостям и иного рода ландшафтам, пока пожирал глазами волосы с запутавшимися в них солнечными лучами и в почти религиозном исступлении воображал за спиной существа белые-белые крылья в лазурном сиянии, оно, деловито расправившись со штанами фон Клёпштока, заявило:
– Экая у тебя, Ерих Цимусыч, байда!
Видение разбилось, как зеркало... Вмиг опустошённый Эрик пролепетал:
– Да что же это?! Да разве же так... До каких же пределов?!
Рыдания вырвались неудержимым потоком из седой груди, он попятился, как от призрака тёщи, перевернулся на четвереньки и с болтающимися на левой ноге штанами так и побежал прочь от реки.
Из случайного аэроплана, пролетающего над гумном, пилот мог бы увидеть, как, раздирая ногтями грудь и разбрасывая по ветру слёзы, мелким бесом катится к деревне Эрик Цимус Александер Мария фон Клёпшток.
