Сергей ВИЛКОВ
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ НАТАШКИ ФЕРНАНДЕЛЬ
- ЖЕНЩИНЫ-ПИКАДОРА.
РОМАН-ФАНТАЗИЯ
НА ТЕМУ
"ВРЕМЕНА ГОДА".
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА РУКОПИСИ
Я нисколько не горжусь ни именем своим, ни фамилией, вынося их в заголовок данного произведения. Просто пришло время описать то, что было, или - могло быть; и лучшего названия не приходит мне в голову.
Может, тебе, Читатель, будет интересно узнать о моих пристрастиях и увлечениях, о моей резвости и переживаниях, о приключениях моих и небольших шалостях…
Увы,теперь всё это позади.
И негде взять силы на повторение пройденного.(А, ведь, - ах! - как всё было замечательно!)
Да и где же их взять-то? - на исходе-то? - силы.
Так что вот и осталось только засесть за листы разносортной бумаги, благоговейно вынуть из дорогого футляра авторучку "Senator" и скурпулёзно поведать…
Ваша Наташка Фернандель
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА РОМАНА
Очень мало что изменено мною в тексте,любезно предоставленном известнейшей, в своё время, в нашем городе Наташкой Фернандель.
Она побывала у меня по чьей-то (уж и не помню - чьей) рекомендации и после недолгого разговора о принесённой ею рукописи мы пришли к полному согласию относительно того - что и как; и я немедля приступил к работе.
Повествование было переработано мною в заметки стороннего, так сказать, наблюдателя, что опять же было вполне одобрено и поощрено.
Через несколько месяцев, посетив меня ещё раз и ознакомивщись с романом после окончательной правки, Наталья Петровна сказала просто: "Хорошо", - и тихо вышла…
И больше я её никогда и не видел.
Ваш Сергей Вилков
Расскажи, Натка, сказку.
А.Гайдар
Часть первая
ЛЕТО
Господи, какое же замечательно-гадкое было лето!
Горожане имели долгожданное тепло в виде яркого солнышка, безоблачного небушка и полного отсутствия воздушных слоёв.
"Надо же,как тепло", - только и могли констатировать они.
При этом на многих плавились синтетические трусы и узкие лифы,лупилась дочерна уже загоревшая кожа и плавно пересыхало в глазах.
"Да", - пытались ворочать некоторые засушенными языками, - "молчат птицы и сохнут плоды и деревья…"
Да…
Молчат,молчат,молчат…
Молчат. - И не только птицы.
Все молчат.
Потому что - нельзя говорить…
Невлажные языки и клювы причиняют боль при беседе и приёме пищи…
Ушла в оставшиеся глубины зеркальная рыба и вечные льды,вымерли нежные музыканты - кузнечики и вонючие лесные клопы, исчез гнус и мумифицировались опарыши,издохли… э,да и что там продолжать…
Солнце издевательски скрывалось на три-четыре часа,и бутафорная ночь не успевала дать долгожданную прохладу наступающему жаркому утру.
Учёные, чей мозг ещё не был растоплен, толковали о лёгком - последнем - подрагивании и неминуемом дальнейшем замирании (навсегда) прибора-барометра, о каких-то фантастических, неприемлимых для человечества, градусах в тени (то ли по Фарренгейту, то ли по Ризеншнауцеру)…
Ракушки-беззубки стадно выбрасывались на берег и, хрустя, погибали.
Многие мелкие животные, не добежав до существующей ещё где-то воды, попадывали, зная наверняка, что уже не встанут; и начинали разлагаться, протестуя против свершившегося невообразимой вонью…
Кстати,именно в этих местах начали давать первые робкие ростки экзотические, привередливые кактусы и…
А, - да что там кактусы и ракушки-беззубки! - Дети… Дети не могли петь любимую песню "Орлёнок" и читать книгу "Приключения Бибигона". Да что там, что там. - Они даже не могли просто плакать и просто отвратительно орать…
Туалетная бумага самовозгоралась.
Муниципальный транспорт самоупразднился, ибо металлическая обшивка, нагреваясь, и не пропуская, провоцировала неисчислимые ссоры меж перемещавшимися в заасфальтированном сером пространстве, заканчивающиеся исключительно грубым насилием и преждевременным лишением жизни кого-нибудь, - что уже, собственно, не успевалось рассматриваться карательными и законодательными множественными органами.
Ядерное безумие охватило массу улиц, кварталов и переулочков; окраины и пригород… и расползлось далеко за…
""И именно в эти дни, - в эти непростые сухостойные дни сухо пёрнуло в зелёном, пластмассовом телефоне… и - в поднятую трубку… В мною поднятую трубку величественный Гобермотер просто и тихо проговорил:
- Наташа, всё готово. Сегодня вечером мы отправляемся ловить Утёнка.
"Ах!как всё будет красиво…" - подумалось мне в недолгих сборах.
"Что я могу предложить тебе, мой большой молчаливый друг? Чем могу утешить?
Вот, если только, чавкнув, раздвинуть горячие ноги? и чуть приоткрыть вход в пещеру утешений? в грот сновидений? в коконы страсти? - и провести тебя умело по хлюпающим полипоидным сводам, и дать прикоснуться к спрятанному в самом чреве… и - дать ещё…"
"Дать, дать и дать…""
Страшный вопль прервал распалявшуюся в фантазиях женщину.
- Э, - плеснула руками Наташка Фернандель и глянула скоро за занавеску, - возвращается.
"Возвращающийся" стоял возле цветочно-засохшего ощетинившегося газона, должного по замыслам украшать двор и,задрав маленькое,осёдланное старомодным пенсне, лицо громко орал неопределённую в звучании какую-то гласную.
- Наташка, - громко раздалось ещё и из-за стены, - отец пришёл. Запускай.
- Сама дура, - заметила Наташка. - Слышу.
- За окном продолжало добросовестно орать.
- Сейчас, сейчас, Какарузо ты мой, - бормотала Наташка, показывая некоторое поверхностное знание имён лучших глоток эпохи. - Дома я, дома. Заходи, - продолжила с балкона.
Орущее обратило должное внимание на призыв и вошло в подъезд, оглашая и брызжа.
Это был Пётр Ивритович Фернандель - известнейший учёный-хондролог. (Мы все помним, как несколько лет назад мир всколыхнулся и рукоплескал, узнав о существовании у загадочных австралийских берегов неизвестного доселе моллюска, или улиты, несущего по жизни своё тельце на неоткрытом ещё хряще). У Петра Ивритовича тогда захватило дух от несомненно грядущего открытия, которое, он не сомневался, увековечит его редкую фамилию,в благодарной людской памяти.
Хрящ Фернанделя! Моллюсок Фернанделя! Фернанделлелогия! Хрящ! Хрящ!
Хрящ, бля!
Одноврменно захватывало тот же самый дух и от разудалого поведения единственной дочери Наташки, не гнушающейся никакими степенями свободы в окружающей действительности.
И как-то всё это сошлось в одно время (оба этих великих захвата), и Пётр Ивритович, мягко говоря, стал немного странен, громкогласен и послушен. В один из вечеров он рещил забросить (и забросил) выращиваемого в доме в специальной баночке моллюска и, так ему казалось, в этот же вечер начал полностью посвящать себя воспитанию дочери, которая тогда уже вела себя отважно и на все замечания роняла фразу, не оправдываясь вовсе:
- Дерзких люблю. И - отважных люблю. И вообще - люблю. А тебе пора в сортир и спать, а то опять всю простынь ночью обоссышь, первооткрыватель ты мой.
Пётр Ивритиович тут же бесстрашно и - без какой-либо обиды соглашался:
- Хорошо, хорошо, доченька, - орал в соглашении. - А ты чё? уходишь?
- Да, - просто отвечала доченька. - Звонил Гобермотер. Мы едем ловить Утёнка.
- Ох, ох, - покачивал головой Пётр Ивритович, - с какими большими людьми ты стала дружить.
- А то, - гордилась неумерно Наташка,- он тащится от моей задницы, опыта и лояльности. Чего ж, успускать, что ль?
Тут Ивритович не выдерживал и затягивал очередную грустную гласную, вмещавшую в себя искренние отеческие пожелания, сожаления и оправдания.
За стенами нестройно начинало подтягивать:
- Наташка! Наташка! А, Наташка! заткни ему глотку-то,а.
- Пой, папа, пой, - не обращая внимания,целуя отца в тёплую маковку,говорила весёлая Наташка. - Пой и не слушай никого, меня окромя.
Наташкин отец благодарно кивал головой и умилялся от такого дружеского участия дочери.
А та продолжала:
- Спой им, пока меня не будет, о пузырчатой стадии ленточных глистов, или об ином чём - не менее трогоательном, - пусть прослушают и рассочувствуются.
Пётр Ивритович радостно, в который уж раз, кивал, тянулся за толстой - в коленкоре - книгой и затягивал своё сокровенное ещё краше и беззаветнее…
…И именно в эти минуты в специальной баночке оживал и начинал беспокойно метаться забытый и заброшенный, одинокий и до конца не исследованный моллюсок Фернанделя.
________
Озеро Либидо покоилось на дне трёхсотметрового морщинистого оврага. Даже и не оврага, вообще-то, дне,- а - так - в какой-то древней, образовавшейся в результате неверного столкновения земных пластов,впадине…
Было оно невелико и красиво…
Прохладно и прозрачно…
Прохладно и прозрачно…ибо питалось только девственно-чистыми родниками и…и, может быть, человеческими, неосторожно-безрассудными телами…
…Там,наверху,где (как казалось Озеру) начинается небо, торчал высотный, красного кирпича, комплекс.
Озеро знало. - Комплекс назывался гостиницей.
Оно знало даже больше…
Гостиница имела имя.
И это имя звучало тревожно.
"Полёт Власоглава" - так тревожно звучало имя этой гостиницы.
Озеро немного завидовало этому красивому созвучию и одновременно успевало недолюбливать людей, принадлежащих красиво поименованному комплексу; тем более, что люди эти, или постояльцы, или - чёрт его знает - кто такие, предпочитали резвиться в очищающих от скверны и недугов (так думало Озеро) водах исключительно ночью, преимущественно занимаясь разнообразного рода совокуплениями, пьянством и надрывными поисками бедного, наверняка уж, от поисков задроченного Утёнка…
Озеро мелко мстило,- нет, нет да и сводя судорогой отдельные члены отдельно взятых резвящихся; затягивало на дно, присыпая илом и песком так,- что к утру ни технически -грамотно оснащённые водолазы, ни верные товарищи (-Надо нырять!) ни хера ничего не могли найти…
Через пару дней Озеро медленно перекатывало тело, удерживая его от всплытия случайной корягой, в подводные пещеры, находящиеся вдоль дальнего от "Полёта Власоглава" берега…
Многие знали об этих пещерах.
Но никто из многих знавших не смел заплывать туда…
Там…
Там тихо жили огромные водяные астакусы…
Озеро,улыбаясь,дарило им целое тело и таяло от умения и сноровки астакусов, жалы и максиллы которых через пару часов превращали "подаренное" в некое зыбкое воспоминание…
_________
Наташка Фернандель пинком распахнула однопетлёвую зелёную дверь и прищурилась.
Солнце всё так же серчало.
Ветра не было.
На раскалённой жёлто-серой лавке сидели прожаренные старые стервы в тёплых пуховых платочках, валенках и зипунах.
- Привет, пердуньи, жизнерадостно бросила она им и огляделась.
Изящной бежевой машины Гобермотера не было.
- Ну… - уже, было, затянула Наташка.
Однако ж, как бы в ответ на это "Ну", пришли в движение воздушные слои и огромное чёрное, всхрапнув, предстало пред - на мгновение - оторопевшей нукающей.
- Садись, сокровище,- вежливо было сказано с чёрного.
Наталья подняла глаза.
Чудный конь (или лошадь) преданно дышал(а) ей в лицо овсом, сеном, или чем-то - чего едят эти большие крепкие животные.
В седле красовался преданный Гобермотеру, как собака, красавец Горло.
- Садись, Наталь Петровна,- повторил красавец Горло,- в машинах такая жарища. - И, чуть посылая голос в стерв-пердуний, добавил:
- Говорю же,- в машинах такая жарища… А Гобермотер купил ипподром. Будем пока гонять на лошадях.
Наташка быстро справилась с волнением и игриво возразила:
- Ну ты и Горло… Она ж одноместная.
-А, блин,- в тон отвечал Горло,- велено было через седло, коли противиться будешь. Тут рядом.
- Ай, да и взаправду,- заржала Наташка и смело подалась протянутым в помощи мужским, чёрного волоса, рукам.
- Иэх,- крикнул Горло, закидывая озорницу на хребет сильного чёрного животного.
- Горло,я даже трусы не пододела, разбойник,- гоготала Наташка, фестивально задирая ноги.
- От них в такую жарищу один только вред, несравненная,- подоржёввывал красавец-Горло.
- Но,- через мгновение заорал он так страшно, что доски на лавках, отвратительно звукнув, треснули и старухи, теряя зипуны, валенки и достоинство, трясясь от гнева и давясь от срама, кувыркнулись в мелкую жаркую пыль; и, кряхтя, поднявшись, долго и тупо стояли, и пытались плевать вслед чёрному ноздрястому вихрю, уносящему эту "паскудницу Наташку" к ебеням…
_________
- Наталья,- осаживая лошадь, произнёс красавец Горло,- надо бы нам попить зайти, что ли.
- Ха! Я сейчас так странно возбуждена,- отозвалось откуда-то из-за большого бока чёрной скотинки многообещающе и неопределённо.
- Так ну и чего ж? - отозвалось решительное мужское. - Вот милый кабачок "Круг половецкий". Так… Для мужчин, половцев и иже с ними,- продолжал читать Горло мелко изображённое. Ну, это как раз то, чего нам и надо и, надеюсь - чего-то нам там и дадут, даб утолить и воспрянуть.
- Ой,- нехотя сползая, жаркая и растрёпанная, оправляя юбку, поддержала Наташка,- я была здесь не раз, милое Горло.
Горло побелел.
- Что? что такое?
Мужчина молчал, взвешивая должное быть произнесённым. Наконец буркнул:
- Слушай, ты, конечно, блядь, извини, что надо… нда. Но если ещё раз помянешь меня в этом, как его,- среднем роде, то я - яйца тебе разорву… да?
- Ой, блин, какие мы нежные,- Наталья удивлённо глянула на красивого тирадоносца и просто продолжила. - Если тебе больше нравится "милый Горло" - пусть.
- Да, больше нравится,- пыша и потея, произнёс взбрыкнувший.
- Ладно,- сказала дальше Наташка. Но - какой темперамент. Ты мне, прямо, можешь стать интересен. На вот - потрогай - как тепло. - И с этими словами проказница и повелительница Наташка Фернандель цепко схватила послушную руку красавца Горло и сунула себе в пышущее и пахнущее устрицами и аргонавтами жадное лоно.
- Ну, ядовито вопросила,- как тебе глобальный глоуминг?
- Чего? - не воспринял Горло сказанного.
- Да не волнуйся ты так,- успокоила Наташка,- я и сама-то толком не знаю - произнесла чего.
Горло, дрогнув, ощутил бездонность и великолепие, тайну и погибель, удовольствие, и бесконечность, чавканье и истому… Всё это захватывало ,затягивало его и - засасывало… И великою силой воли (ведь недаром он был лучшим доверенным Гобермотера, лучшим богатырём-Калевом, уж на крайний случай - Алёшей Поповичем и, может быть, даже, Горло-Пихалычем)удалось ему, скрипнув клыками,о свободиться от чарующего и влажного.
- Ну ты и… - только и произнёс.
Наташка, дивясь его стремительному пигментированию красным, вытерла выступившие уже, было, слюни предстоящего восхитительнейшего блага, вынула из прихваченной сумочки гаденькую тонкую сигарку и нехотя толкнула Горло в бок:
- Пошли?
Тот опомнился и ответил:
- Пошли.
И они пошли.
И вошли в просторное, прохладное даже, помещение с резными столами и стульями, с картинами маслом в тоже резных рамах, изображающих сады наслаждений и последние утра, и ещё изображающих чего-то типа этой молодой, белой, с большими молочными железами и пухлыми, натруженными в открывании пробок, руками официантки, барменши, кастелянши, горничной, или - администраторши.
- Чего вам? - спросила она неинтерено.
Наталья, чмокнув яркими губами, повернулась к Горло.
- Срань,- гаркнул неожиданно тот.
Молочные железы от неожиданости вздрогнули.
- Это я товарищу,- любезно пояснил Горло.
Товарищ не замедлил явиться, цокая изящно копытами - числом четыре - о затвердевшую во времени мраморную крошку помещения, пуская пену, поводя гривастой башкой, кося флуоресцирующим взглядом и пытаясь освободиться от седла, стремян и уздечки, раскладывая на кратком пути к стойке великолепый - коричне-ватного цвета аиис, штрефель и "Гордость Мичурина".
Подошёл.
Втянул воздух.
Кивнул приветливо притихшей выпускатильнице экстрагированного змея.
- Ну что, Срань? что пить будем? - потрепал скотинку (оказавшуюся всё-таки лошадью) красавец-Горло.
- Я-а-а-а-а.А. - ответила немедля лошадь Срань.
- Ну так…
Даже Наташка-сорванец удивилась чуть.
- А,- продолжил Горло,- так чего? - и призадумался.
- Да давай, что ли, наше - любимое,- крякнула Наталья Петровна.
-Так, тётенька,- деловито начал Горло,- пачку сигар "Тоска Василиска" и бутылочку вина "Экзема" для дамы. Мне и лошади - два по двести.
Тётенька в удивлении вывалила глаза в одноразовые стаканчики.
- Ещё конфетку,- не давал развиться чувствам Горло,- и - Срани - что она будет.
Возле стойки шумнуло и завоняло.
Тётенька засмущалась, зажалась и покраснела.
- О, подпустила,- поставил диагноз Горло. - Это любимый конь, или, как её там,- лошадь Гобермотера.
-А мы - просто его любимые,- вставила гадко ещё и Наташка.
- Так что - давай…
- Пыр, пыр, пыр. Пур, пур, пур. - Унеслась в исполнении, обосравшись от неожиданности и великого доверия.
_________
Подзакусив, Горло, Срань и Наташка Фернандель рванули далее без остановок по улицам Содружеств и Бесстрашных Космонавтов и в пять минут достигли изящной скульптурной композиции, изображающей в металле и - в натуральную величину лося, лосиху и малохольного лосика, давящихся металлическими травами и насаждениями, коим скульптор не уделил должного умения и внимания.
Композиция знаменовала собой начало владений комплекса "Полёт Власоглава" и предлагала путникам свернуть на более узкое асфальтовое покрытие, ведущее прямо во чрево гостиницы, чем наши герои и не преминули воспользоваться.
_________
Большой, ноздрястый Гобермотер в ожидании Натальи Петровны нетерпеливо прохаживался по высохшей аллейке в окружении пенных коней и маленьких (в шапочках) жокейчиков. - О, моя! - воскликнул он, заметив прибывших и поспешил, расталкивая заволновавашееся живое. - Как ты? - бережно подержал за руки, потрогал глаза и губы. - Всё хорошо? - И удовлетворённо. - Всё хорошо. Ты - тут.
Таким заботливым и нежным был в эти минуты могучий Гобермотер, такую слабинку проявил в отношении окаянной Наташки Фернандель, что все как-то виновато попрятались, наблюдая полноту и искренность нескрываемого чувства, поотворачивались и порасползлись, оставив большого и бесстрашного наедине с предметом почитания и поглощения, чтоб мог беспрепятственно и - без свидетелей выпускать ребячьи перлы, краснеть, вытирать сопли и промокать загорелую крупную лысину подаренным Наташкой носовым клетчатым платком.
Платок, кстати, Наталья Петровна тихо тиснула у отца; отстирала от разного рода старческих мокрот, тщательно прогладила, надушила и преподнесла в дар Гобермотеру, бессовестно соврав "Бедные мы.Вот - сама соткала."
Ну а что там зачивиркивает наш былинный богатырь?
Да ничего он уже и не чвиркает, оказывается.
Давно уж он подзадрал Наташкину юбку и обладает открывшимся, сопя и молчунисто, прижав к металлическому столбу обладаемое, на самом верху которого (столба) красуется эмблема гостиничного комплекса - то ли птица какая, то ли рачок увеличенный; вобщем, видимо, тот самый Власоглав Человечий, полёт которого и вдохновил на названине.
_________
- Какой ты неиссякаемый сегодня,- изредка, переводя дух, успевает вставлять Наташка, стукаясь затылком об опору и не чуя боли в нарастающей приятности. Гобермотер потеет и старается в доставлении удовольствия пуще.
А Наташке всё это очень нравится и она не сдаётся.
И так они милуют друг друга аж до наступления тёмного времени; и никто их не тревожит, потому, как район давно уже оцеплен; и на все окна, выходящие в ухоженный скверик, направлены пушечки, базуки и мухи, дабы не появилось неожиданных любопытствующих; а маленькие жокейчики живейшими живчиками шныряют по кустам и бурьянам и ударом кнута образцово умерщвляют подозрительных.
Всё здорово!
Тихо и запашисто.
То ли ещё в ближайшем грядущем…
И вот!
Низвергнулась полноводная река животворящего семени Гобермотера, переполнила чуть не разорвавшуюся, захлебнувшуюся в счастии Наташку Фернандель и, сметая декорактивные заборчики, кусты и валунчики, селевым потоком ухнула в недовольно поморщившееся Озеро Либидо…
- Уф,- сказал Гобермотер.
- Фух,- улыбнулась в счастии Наташка.
- Здорово,- ещё одно скупое слово молвил Гобермотер и громко хлопнул в ладоши. - Все сюда! За дело! За дело!
И "все сюда" задвигались, засуетились, зафункционировали недовольно в выполнении.
_________
Пётр Ивритович, распевая неясные псалмы свои о пузырчатых стадиях, не заметил как давно уж наступил вечер и как к его - более чем содержательному - пению давно уж примешиваются звонки и неодобрительные окрики подуставших, видно, от ликбеза по гельминтозам и нематодам соседей по площадкам.
Неизвестно, сколько б ещё времени оглашал он пространство, если б тихо не раскрылась входная никудышная дверь, и в комнату не вошёл молодой, тихий же человек. Молча и осторожно просочился он до Петра Ивритовича и сунул ему в сильный рот резиновый детский мячик - размером с яблочко. Пётр Ивритович, булькнув, удивился наступившей внезапно тишине и, узнав молодого человека, радостно улыбнулся и покивал головой. Тот, видя, что источник звуковых колебаний осознаёт происходящее, вынул затычку и вежливо произнёс:
- Добрый вечер, дядя Фернандель. Наташа мне ещё вчера дала ключ, чтоб я к вам зашёл и помог уснуть.
- Привет, Гингвинёнок,- ничуть не тише раскатил Пётр Ивритович.
Гингвинёнок укоризненно покачал головой и, не раздражаясь, воспитанно дал понять: "Ай, ай, как ну и не очень красиво".
Пётр Ивритович в наступившем окончательно понимании захлопнул книгу, отшвырнул её в пространство, хлопнул себя рукой в сердце и ловко запрыгнул, на лету скинув плюшевые рваные тапки, в пружинисто крякнувшую кроватку.
Уже через мгновение он изображал крепко спящего послушного мальчика; и, когда Гингвинёнок, подоткнув ему под бок ватное одеяло, участливо спросил: "Можно ли я немного поиграю с Моллюском?", вяло кивнул головой и в полном умиротворении согласно забылся напрочь…
Моллюсок, или - Улита,- вполне заслуживает отдельного вступительного, так сказать, места в повествовании о приключениях.
Впрочем, это, может быть, и не Моллюсок,вовсе и - не улита.
В данном месте нашего рассказа существо ещё не сформировалось, не приобрело законченную форму, не покрылось заключительными изящными мазками…
Может, это и вовсе будет полип какой-нибудь, или - бог его знает что…
Пока же… - с существом вечерами любил играть и тешиться тихий и грустный Гингвинёнок, ощущая глубоко в собственном "нутри" нечто, именуемое родством.
Существо издали узнавало Гингвинёнка и, не реагируя на вопли Петра Ивритовича, чутко отзывалось на робкие прикосновения первого в жилище последнего.
Было оно (существо) сантиметров двадцати пяти длиною, толщиной в краковскую колбаску, беленькое и рыхловатое, с усиками и умными пуговками-глазками; любило очень насекомых, отловленных и регулярно приносимых Гингвинёнком и постепенно начинало привыкать к кусочкам сырого мяса и восточным сахарным плодам; надобности естественные, обладающие неимоверно скверным запахом, справляло оно с большою натугою,- но было, притом, неимоверно чистоплотно,- ибо, чуть позже, слизывало их и поедало, не морщась и - не раздражаясь…
Вообщем, дрянь было, а не существо.
Поднатужившись эта самая дрянь могла сформировать из колбасного своего тельца некое подобие ручки, или ножки, или, даже, двух ручек сразу. - И это было также неимоверно отвратительно.
Ещё дрянь любила, когда Гингвинёнок брал её на руки и - щекотал длинное бугорчатое брюшко,- ласкал, то есть, значит.
Существо при этом от избытка благодарности пыталось разговориться, по-рыбьи шамкая половинками недосформированной башки. - Но получалось тихо, нескладно и - ненадёжно.
Но Гингвинёнок не отчаивался.
Ибо был не только тих, но и терепелив; и в достижении своей, ему только ведомой цели, оказался настойчив, требователен, наблюдателен и - порою - злобен. Вёл даже какой-то особый дневничок с заметочками о поведении и росте наблюдаемого, в коем отмечал всё, в том числе и реакции на раздражители внешние и позывы внутренние, особое наслаждение при перемещении по организму спящего Петра Ивритовича, странную настороженность при заглядывании в глаза, и т.д., и т.д., и т.д…
Никому не рассказывал юннат Гингвинёнок о своих занятиях и пометах; да и некому было рассказывать…
Некому.
Некому…
И прел в жарище и размышлениях натруженный мозг его, передавая волнение и беспокойство зарождающемуся в головке с глазками-пуговками органу размышления.
_________
Сети поставили уже заполночь.
Луна была на месте; и в свете её синие влажные люди жаждали скорейшего завершения ловли.
Гобермотер и Наташка, обнявшись, стояли на небольшом, специально сооружённом для наблюдения, выползающем метра на четыре в воды Озера, деревянном дубовом помосте.
- Как дружно работают,- довольно говорил Гобермотер, посвечивая мудрой лысиной, порыгивая и…
…Ну кто знает о чём ещё могло порыгиваться и посвечиваться ему в кажущейся грядущей экзальтации?
- А кто у них за главного? - в поддержании разговора чвиркала Наташка.
- Ха, - хакнул Гобермотер, - а вот - мечется. - Палец в шерстинках ткнул в тёмное, близко находящееся, тощее. - Эй, - позвало строго,- Хлора Изотовна.
Зовомое застыло и огляделось.
- Ах,минуточку,- оправилось, отряхнулось, дабы предстать в приличии, подскочило худощавой блошкой и - склонилось в почтительном поклоне.
Это и была Хлора Изотовна - основной теоретик, разработчик и осуществитель грандиознейшего плана, суть коего заключалась в опутывании Озера Либидо прочными капроновыми сетями, должными служить одной великой цели - поимке гадкого, неуловимого в потаённых водах, слишком уж шибко смышлённого Утёнка.
Была она (Хлора) молода, тоща и пупырчата лицом, обладала маленькими сердитыми грудями и длинными мосластыми ногами. Известна была своею страстью и темпераментом во всём…
Всего, по слухам, и добивалась.
Сейчас она в присущей ей только пристальной страсти пялилась бессовестно в мясистую переносицу Гобермотера, похлопывая себя влажной рукой по длинным - в пиявках - болотным сапогам.
- Познакомься, Хлора,- прерывая молчание, взревел Гобермотер.
- Тише. Спугнёте скотинку. - Ответила Хлора Изотовна не совсем вежливо и протянула деловито руку Наташке для, видимо, ознакомления.
Та, хмыкнув недружелюбно, произнесла:
- Фернандель Наталья Петровна.
- Хлора Изотовна.
- Ну вот и гожо,- грубо заключил Гобермотер. - Будем все дружить.
- Я пойду в наблюдение,- злобно задвигались узкие губы Хлоры. - Как бы где какого недосмотру не было.
- Скоро уж?
- Да уж, вот-вот и - начнём. Я дам сигнал зелёной ракетой.
Хлора вынула из-за пояса то, что стреляет зелёной ракетой, и сунула в нос Наташке Фернандель; после чего, не попрощавшись, метнулась в окружающие топи и кущи, - направлять и досматривать…
-Э, - какова, - крякнул Гобермотер. - Уж и страшна, бля, и, - говорят, солитёр в ней живёт; и уж давно, кажется, сама солитёр стала, - а есть что-то… - И он задумчиво подвигал пухлыми губами.
- Милый, милый мой Гобер, - вывела его из задумчивости, забывчивости и занудчивости Наташка.
- Да, моё любо, - готовно приласкался, выводясь из выше означенного, Гобермотер.
- Знаешь что, - вкрадчиво начала она.
-Что? - расстилился.
- Мне кажется, меня - как сучки - тебе уже не хватает.
И, пребольно ущипнув оторопевшую жирную задницу Гобермотера, Наташка Фернандель страшнейшим образом свистнула и горделиво сошла с помоста на песчаный,суетливый берег…
- Печально чайки над рекой кричат… - кто-то запел .
"Какая хрень её укусила?" - хотелось поразмышлять Гобермотеру. - И - не получалось.
И, корчась в нахлынувшем приступе гнева, он решил стать ужасным, неординарным и - неуправляемым…
В объяснительных множественных записках сухо излагались основные причины происшедшего.
Это, конечно же, неожиданный свист, раздавшийся незадолго до основного условного сигнала (составляющий объяснительную записку очень хотел бы отпечатать "омерзительный свист этой сволочной вашей …" и т.д., - но - не решился), зелёная ракета, вылетевшая готовно на этот свист (видно, у Хлоры всё же подсдали нервы), ну и несколько особей, наиболее усердных в расставлении сетей, поплавков и пр., попадавших с испугу ли, от неожиданности посвиста ли, в тёплую, приветливую воду…
Утром, кстати, не досчитались нескольких из них, - но особо не опечалились.
Водолазы, не усердствуя особо, пошарили и подсуетились в корягах и средь них.
Совершенно напрасно…
И ясно было, что жалы и максиллы астакусов не заскучают в ближайшее грядущее от интересной работы.
_________
…Гобермотер ждал Хлору.
Хлора же, известная ему мало, для первого вызова в огромный рабочий кабинет, вела себя свински. - Она опаздывала почти на час.
Но большой и влажный Гобермотер, выгнав всех назойливистых докладчиков, запустив самолично ребристые прямоугольные машины, дающие обманчивую прохладу, терпеливо ждал её - в пиджадной паре и галстуке, насвистывая песенку, знакомую с детства:
Будешь кушать ундевит,-
Станешь толст и знаменит.
Этого жёлтого ядрёного витамина он употребил за своё прожитое немало и - действительно стал и большим,и важным, и известным, но, похоже, с этим немочным и, по большому счёту, вечно сволочным бабьём так и не разобрался. И - это было неприятно.
- Хлора Изотовна, - начал он строго и недоверчиво, когда дверь чуть приоткрылась и ожидаемое пупырчатое и мосластое застыло в изображении почтения подле, -
Хлора, я… - Не договорил.
- Товарищ, - сказала ему Хлора, - чрезвычайно срамные вещи творятся у "Полёта Власоглава". Пришлось оцепить Озеро Либидо. - Женщина сглотнула выделевшееся в полости рта и сбивчиво продолжила. - Сейчас возводятся укрепления, вышки с часовыми, ну там чего-то опутывают колючей проволокой, сигнализацией и, кажется, ко всему этому хозяйству подводят беспощадной величины электричество…
Хлора дышала тяжело.
Гобермотер оценил всю важность момента и личную ответственность за происходящее.
- Так почему же я, - начал грозно, сдёрнув галстук.
- Потому что, - дерзко осадила Хлора и предупредила дальнейшее продолжение, - ссат все рассказывать действительное. Жара!
И она бесцеремонно скинула болотные чёрные сапоги, какой-то монтажный пояс, выкинула из карманов пассатижи, прибор, стреляющий зелёными ракетами, много ещё всяческой мелкой дряни и плюхнула длинное (в осоке и грязи) тело на мягкую кушетку.
- Чего там, всё ж? Говори. - Обрёл серьёзность и строгость Гобермотер.
Хлора помялась.
- Я требую, - ожесточился в настойчивости Гобермотер.
- Вы осознаёте, что кроме меня никто не изложит истиную картину происходящего? - длинно вопросила, расстёгивая брезентовые пятнистые (в обтяг) брюки женщина, комом кидая их в картину, писаную маслом.
Гобермотер взволновался, мельком отметив отсутствие исподнего.
- Так удобнее было, - перехватила его заинтересованный взгляд Хлора Изотовна. - Так вы осознаёте, или нет? - продолжала вопрошать она, освобождая тельце от толстой, прорезиненной куртки с капюшоном.
- Ко мне никого не впускать, - привычно нажав нужную кнопку, рявкнул Гобермотер и зафиксировал для надёжности дверь серьёзным шкафом, хранящим издревле массу полезных инструкций и необходимой в трудах информации…
_________
Ну, если можно так сказать, на ротационный Наташкин свист стремительно отреагировали верные Гобермотеру Горло и Срань. Через миг они уже шумно дышали подле свиставшей и, не спрашивая объяснений, ещё через чуть вынесли дымящуюся её в гневе к "Полёту Власоглава".
- Ну, выдохнул Горло.
Наташка молчала.
Срань чуть скосила глаза на эмблему и смачно сплюнула.
- Горло, - в тревоге и рассудительности начала Наташка, - Горло… Я знаю, ты ему предан. Но ведь у меня никого нет. Совсем никого. Никого, Горло. Только отживающий своё хондролог, да какой-то маленький мангуст, или - не знаю - какой-то особь, (- Какая-то, - тактично поправил Горло), жрущий собственные мочеиспускания.
"Ну", - подумал Горло, - "началась бабья истерика".
Вслух же произнёс:
- Ну, - и закурил, ободряюще улыбнувшись.
- Ну, ну, - не очень злобно хрипнула Наташка, - ну и вот и ну… если бы, например, я, или, вернее, мы…
-Что?.. - насторожился Горло.
- Ну что, что… ну это…
- Наталья Петровна, серьёзно и величественно произнёс Горло и кувыркнул Наташку с лошади. Слез сам. - Вам, извините, поднасрал Гобермотер? Ну так что ж? Эка беда, - и удовлетворённо хмыкнул, нравясь себе в речи.
- Эх, - Наташкина задница с досады издала крепкий, как разрыв, "пук", ибо, если б была более изысканной - всплакнула б. - Ну не с этой же парантропкой. Это же… - продолжала захлёбываться Наташка. - Это ж она даже, наверное и не ест. И в крови у неё клетки лишние нашли. Я слышала. А нужно мясо… Вот она - мотыжница - и не развиватся.
- Это да, это да, - перебил, начиная волноваться, Горло, - ты уж куда как лучше. - И добавил, не скрывая возникающей мятежности и беспокойства. - Хороша у тебя задница, Наталь Петровна.
- Ну уж я, - живо кокетнула Наташка.
Горло, заурчав, согласился.
- Вместе?
- Что?
- Поможем городу.
- И Гобермотеру?
- Ну можно и так.
- И я… поковыряюсь в твоём сокровенном и, может быть, узнаю всё величие твоего шоколадного дуплышка.
- Да хоть сейчас, - ликовнула Наташка, - да хоть и вместе со Сранью. Но, - добавила ответственно, - ведь женщину так обижать нельзя - как он сделал. Я тож не мицеллий какой. - Подумала. - И город надо спасать.
- Наташ, - Красавец Горло, возбуждаясь, треснул кулаком в упругую ягодицу, чтоб прервать.
- Ух, - на чуть прервалось в Наташке.
- Мы сейчас ко "Врунгелю" по стаканчику нашего любимого вина "Экзема" и по сигарке "Василиска", а с утра, я не знаю - разберёмся. Может партию какую создадим, или течение…
- Господи, Горло, - и Наташка всосала в себя половину тела красавца в порыве. - Хм, - в приятности двинула бровями и почмокала, немного пожевала и выпустила.
- Ну, - перевёл тот дух и в утрате волевого контроля взвопил, - Да мы теперь не меньше чем революцию с базисом и надстройкой произведём.
Оба ещё приятно кивнули друг другу, шепнули Срани, чтоб рвала ко "Врунгелю" и в мечтах о месте и благополучии с секондовыми лучами солнца беззаботно отправилиь попивать лёгкое белое вино "Экзема" и покуривать крепкие изящные сигарки "Полёт Василиска".
_________
Сон Петра Ивритовича Фернанделя - отца неуёмной в прыти Наташки Фернандель - отличался крепкостью, созвучием красок и многоплановостью сюжетов.
Как он сам рассказывал позднее немногим, его окружающим, это был даже и не сон,- а так,- полубред в яви. Всё ему казался рядом Гингвинёнок - многорукий и тихий ,в каждой из сотен неважного устройства рук своих держащий по представителю вида, подвида , подрода и т.д., изучаемого энтой самой наукой хондрологией, заставляющий любоваться извивами тел и изящностью; принуждал, вроде, даже, миловаться и заискивать… Пётр Ивритович на минутку пробуждался и вновь впадал в мир огромных ярких всполохов на фоне тёмном ,но - не свежем; из этого тёмного выхватывалось ещё что-то непонимаемое зрительно и - неприятное.
-Э,- думалось Петру Ивритовичу, - Э… И радостный зуд раздрискивался по всему старческому - морщинистому телу… и душевно нашёптывало в уши о любви, вечности и неприличностях… да так, что даже немощный двуяйценосный друг Кюхельбеккер приподнимал вылупившееся из кожных покровов розовато-головастое (не надолго, впрочем,) и тоже дивился… И ещё снилось Петру Ивритовичу как необычайно искусно трепанировался череп его (и он это наблюдал! в замирании), и ему и больно-то и не было… И вместо полушарий, предполагаемых наукой, оказывался внутри коробочки капут - мортуумный варёный рачище, сохраняющий даже в состоянии умерщвления способность двигать охотно частями эребичного тела.
И - в завершение, - вспоминал Пётр Ивритович, увидел я (или почувствовал) существ существо, в аквариуме растимое, и доверенное на полный пансион и попечение Гингвинёнку; и существо это (о коем я уж и думать-то подзабыл) жирной довольной колбаской вылезло из моей старческой нетребовательной задницы и, в удовольствии так подышав, произнесло:
- Гносеология.
"Именно так",- клялся Пётр Ивритович,- оно и сказало. Чётко и правильно сказало оно. Нда.
- А потом? - задавался кем-нибудь насмешливо вопрос.
- А потом ,- живо отвечал вопрошаемый,- я наблюдал Гингвинёнка, схватившего эту говорящую колбаску и кинувшего её в аквариум. Суетился он… И - совсем как не во сне - наложил мне тампон с хлороформом…
- И выподлзли момусы, реакторы и эхинококки… Выползли и воссочленились.
И всё это воссочвленённое стало целым, зажило бурно и… - рвануло красочно…
Я - очнулся?
- Очнулся, очнулся, - в говне, извиняюсь, весь саливационный, немочный и - никчёмный. Руки некому подать. Воды стакан. Хорошо, доченька подоспела с конём каким-то и мужчиною. Мужчина к телефону подсел, конь на кухню двинулся ,а Наташка - доченька - хоть и непутна - ко мне.
- Ах, папенька! - вскричала. - Ах, папенька!..
_________
Всё так и было…
Всё так и было…
Ну да и продолжим повествование с последних Наташкиных фраз, о коих трогательно поведал Пётр Ивритович…
_________
- Ты какого хера с постелью-то натворил, папенька? - вся из себя не в духе, входя, выпустила Наташка.
- Ну-ка, ну-ка, покажись-ка. О…
"Папенька" засуетился.
- Тут подпустил, продолжала Наташка, - тут-то,бля… - даже осклабилась. (Или оскорбилась?) - Тебя чего, хондролог учёный, книга о червях так вдохновила возрезвлению в отдохновении?
Пётр Ивритович краснел и не находился.
- Ну ладно,- обрезала безмолвие Наташка Фернандель,- у нас гости. Горло,- гаркнуло здоровым бабьим,- заводи.
В комнату в венгерке и голубых кроссовках вошёл именуемый - с уздой и влекомым животным.
Пётр Ивритович в возражениях не нашёлся и предложил присесть к чаю.
- Вот и славно, щёлкнула пальцами Наташка и уточнила ,- коня ,или лошадь - на кухню, сам - сюда.
Горло картинно махнул жилетиком и в точности всё выполнил.
Через меньше чем пять минут ложе Петра Ивритовича было прибрано, столик покрыт газетою "Осторожно во времени"; парил безвкусный чаёк; Горло кому-то звонил, периодически попадая в нужные для связи цифры, а Наташка, отдуваясь от жары и приключений, лупанув из прихваченной из "Врунгеля" бутылочки, задала отцу (чтобы хоть что-нибудь сказать) вопрос:
- Где, пап, твоё хондрозище? - и мотнула лихо неозадаченной головой на незаселённый, опечаленный в пустуемости , аквариум.
- Дабы поддержать раздобревшую в тепле, утре и во хмелю дочь разговором, Ивритович, важно дуя в цветастое блюдечко, произнёс:
- Да а оно, должно уж, и ушло быть. Подросло, приосанилось ,ну и…
- А ,- невнимательно отреагировала Наташка.
- Это вы, Наталь Петровна, напрасно относитесь так легкомысленно к замечаниям папаши вашего,- встрял, подавая голос из кухонной комнатки, Горло, прикармливающий Срань подвернувшимися крекерами и кабачками. - Улит не просто ушёл ведь. А ушёл не один.
- Вот уж эк,- махнула рукой Наташка.
- Да. Не один,- настаивал красавец Горло. - И ушёл обученный чему-то и опасный. И нам бы успеть использовать его до… - неопределённо добавил.
- Брось ты, мужчина, устав от выслушиваний, раскрывая порочный рот, выдавила в скуке и лени Наташка, брось нести свою херотель и подойди сюда. Узнай быт и праздник моего материального. Оно - вот. Трогай его в восхищении, изумляясь наличию… Сейчас же. Иначе - рассержусь шибко. (И отцу: "Ты выйди. Мы подмолодимся''.)
И отец, выходя и шёпотом:
- Молодой человек, с кем ушло выращиваемое?
"Обо всём приходится думать", - зарашмышлялось Горло. - С Гингвинёнком вашим-с тихим юннатом - последовательным и пытливым.
- Ой, бля, милый,- раздался смех и бульканье Наташки с мятых перин и простынь,- всё-то ты можешь, всё-то ты знаешь, всё-то ты а… Брось ты на хер Ивритыча и давай - веди своего могучего, натруженного в битвах, богатыря Калева сквозь мои сказочные холмы в пещеры покоя и тоннели наслаждений…
_________
- Зачем? Зачем? - постанывала Хлора Изотовна под ёмким Гобермотером,- ах ну да и зачем же ты резвился с этой дрянью у Озера?
- Ну ты же меня простила,- прея, отвечал старающийся.
- Простила-то - да, но ты мне ещё слова не дал сказать в созидании ощущаемого мной напора.
- Я уж поутих. Чего там?
- Чего, чего,- ответствовала Хлора,- выделения твои множественные. Вот чего.
- Ну, ну,- оживился Гобермотер.
- Ну, ну, заладил, блин. А вот то и ну, что часть их попала в Озеро.
- Прекрасно, прекрасно. Мои выделения необычайно плодородны, или,- плодовиты,- как тебе удобнее. Я обратил внимание на то, как вода, вроде бы, вспенилась. Это от изъязвления благодарности осчастливленных обитателей вод и глубин.
- Уж и не знай, не знай,- скучно заметила Хлора,- как там у них насчёт счастья и благодарностей, а вот астакусы выбрались из подводных пещер и укрытий - подросшие и возмужавшие, и стали нагло и неторопливо плавать по поверхности, как мшистые величественные брёвна.
- Может, у них был брачный период,- пошутил Гобермотер,- а тут и я как раз и подоспел со своим всевозрождающим семенем. Ну так и что ж? Пусть себе плавают.
- Хватит,- попросила Хлора,- я устала.
- Ну ещё немножечко,- покапризничал Гобермотер,- но согласился, что да - хватит.
- Они-то плавают,- продолжала Хлора Изотовна, - но в этом свинском своём плавании пожрали они уже немало зазевавшегося народа. Ужасное зрелище. Пули их не берут. Сейчас они отдыхают на суше, нажравшись. Гобер, это страшно. Там всё огорожено. Военные обещали помочь танками и глубоководными минами.
- Хм,- озадачился Гобермотер,- и мы теперь не сможем ловить Утёнка?
Хлора Изотовна вскинула линейные брови и едко заметила:
- В бронированном батискафе если только.
- Ну и прекрасно,- не унимался, резвясь, Гобермотер,- надо таковой и купить.
- У-у, - согласилась Хлора,- только я думаю тебе стоит там сначала побывать.
- Да сейчас же и поскачем. Что тянуть! - не унимался Гобермотер. - Эка невидаль - астакусы. Ты готова? новая моя непроходящая страсть!
- Я-то готова,- ответила страсть, закидывая мослы в сапоги.
- Тогда вперёд! вперёд! - в ужас и хаос "Полёта Власоглава".
_________
- Я, я тебя выращу,- ласково пришёптывал Гингвинёнок,- очень даже и скоро и выращу,- распутывая тряпочку, в коей покоился Улит, добавлял умилительно. - Мне вот только надо достать немного воды из Озера Либидо и опрыскать ею - чудодейственной -потаённые твои местечки,- продолжал, поглаживая тельце растимого существа. - А сейчас на вот - поешь .
Гингвинёнок порезал в блюдечко варёного мясца и сунул туда Улита.
- Ты подрастёшь - я знаю - станешь коварным и сильным, и я буду звать тебя Аркадием. Улит Аркадий стану тебя звать я.
- Угу,- согласно отозвалось из блюдца.
- Вот, вот. Ты уже понимаешь,- радовался развитию Гингвинёнок. - Вот и будешь жить-поживать у меня. Здесь тебе и уход должный будет и условия. Женщин здесь не бывает,- да и никого не бывает здесь. Я только один и есть. Хотя нет,- поправился,- не один уже я есть - с тобой. Теперь мы - друзья. Нда.
Улит приподнял голову и согласно кивнул.
- Здоров,- восхитился понятливости Гингвинёнок и даже просвистал мотивчик, и хотел просвистать ещё, но мыркнул звонок.
Гингвинёнок засуетился, заметался, накрыл блюдце с мясом и Улитом ветхой утирочкой, крутанулся по кухне и, наконец, сунув свёрток в духовку газовой плиты, побежал открывать.
На площадке, покуривая, стояли Наташка и Горло.
- Здравствуйте,- тихо произнёс Гингвинёнок.
- Э, бля,- ответили пришедшие и надёжно внедрились в тесный коридорчик.
- Чем… - начал тихий.
- Ты куда дел моллюска, засранец? - предупреждая любезности, вежливо спросил красавец Горло.
Гингвинёнок в ответ опустился на подвернувшийся пуфик и неожиданно горько заплакал. Он заплакал так искренно и конкретно, так трогательно и безутешно, что Наташка даже забыла про сигарку,а Горло прошёл в комнату выжидать - пока отрыдается.
Когда всё же всхлипы стали перемежёвываться с вытиранием мутноватых соплей, Наташка вставила:
- Отец места не находит, сохнет от пропажи, извёлся весь, сны видит странные для старости. Хоть сказал бы - прячешь где.
Она говорила строго,- но чувствовалось, что проблема пропажи моллюска трогала её не особо.
"А вот интересно, каков он будет в моих крепких и страстных объятиях?"
- Очень интересно,- продолжила вслух.
- Что? - вставил в сопливую паузу Гингвинёнок.
- Я говорю - где моллюсок и - спал ли ты хоть раз с женщиной?
Гингвинёнок окончательно ошарашился и извинился за рыдания.
- Это у меня нервное,- пояснил.
- Скажите,- пропела длинно Наташка и прошла в комнату, где Горло листал газетку с объявлениями. - Что пишут,- поинтересовалась.
- Да вот,- воткнул Горло,- пишут, что открылась вторая ферма по выращиванию (кого? - удивился) нетелей.
- А ,- неинтересно откликнулась Наташка,- жарко. Всё скачем и скачем.
Вошёл Гингвинёнок.
- Ну а ты у нас чего разрыдался? - вопросил Горло.
- Я? Я хотел завести себе друга.
- Завёл?
- Завёл. Я его кормлю и учу, в чём мы взаимообразно взаимоутешаемся.
- Что ж, это весьма полезно,- заметил Горло,- ну и корми его дальше. Только не отдавай никуда. Существо неизведанное. Кто знает, что оно будет,- заметил философски. - Пусть живёт здесь,- решил снисходительно. - Нас только держи в курсе его мужания. Да?
Гингвинёнок заалел, возобрадовался, предложил чаю и мяса и сдриснул на кухонку за моллюском; открыл потаённую духовочку, принёс сокровенное блюдечко, поставил на столик и сдёрнул ветхую утирочку.
На новозаполнивших непосещаемое до недавнего пространство недовольно уставилась дивная, не перестающая жевать, голова.
- Быр,- отреагировала кратко Наташка,- гадость какая.
- Голова выплюнула кусочек чего-то недожёванного и бесстрашно и безэмоционально ответила Наташке:
- Да ну что ты.
Горло обалдело уставился в тарелку с говорящей колбаской; Гингвинёнок захлопал в ладошки, а Наташка Фернандель машинально пошарила рукой в поисках предмета, коим можно было бы эту вещнувшую гадко голову расплющить на хер.
- А,- не обратив внимания на движения, выдавил моллюсок,- я ещё пригожусь вам.- И методично принялся поглощать недоеденное.
Всем пришлось озадаченно помолчать.
- Да,- качнул, наконец, головой Горло,- это чёрт те чего, - Гингвин, молчать не надо - Говори чего-нибудь.
- А что говорить,- удовлетворил просьбу Гингвинёнок,- вот - он начал осмысленно говорить.
- У-у. Мы обратили на это должное внимание,- заметила Наташка и добавила. - Он гадости начал говорить.
- Ну, я думаю, это не навсегда,- оправдывал найденного друга юннат-воспитатель. - Теперь (призадумался) надо бы ему тело, что ли, увеличить.
- А это зачем же? - поинтересовался в пытливости и раздражении Горло.
- Ну, чтоб полезен, хотя бы, стал, обретя больший…
- Тьфу,- Горло плюнул, перебивая.
- А вот вы - такие сильные и бесстрашные,- оживился неожиданно Гингвинёнок,- вы не могли бы мне добыть немного живительной воды из Озера?
- А это зачем же? - тут же вскинулся Горло.
- Ну, говорят, она помогает росту и - вообще,- неясно попытался пояснить Гингвинёнок.
- Все уж всё знают. Сутки ещё не прошли… - Горло призадумался. - Озеро оцепили. А всё равно все уж всё знают. Эх! грёбаная наша диаспора! - воскликнул чуть ли не в умилении. - Привезу. Ведра хватит? - спросил ещё - доброжелательно почти.
- О, о,- взвилось благодарно,- мне и пробирочки хватит. Ведь там так опасно… и вы рискуете… Я и мог бы и сам,- да только вот - не пустят меня… А вы ведь и - с положением, и - сильные… Ведь кому, как не вам разрешат немного воды.
- Ты уж его не оплодотворить ли собрался? - заржала в проявившейся догадливости Наташка. - Ну так это же - чудно! Сын Природы - Матери и Гобермотера-Фафера… (Ах! как Наташка умела, порой, блеснуть иностранным!). Папа только рад будет. Ну, давай, давай! будет тебе питательная и загадочная - в сущности - влага. Влей в него её всю,- чтоб, ёбтоть, раздуло, в конце-то концов, эту нехирь и хватило для роста и последующего самому…
- Много не надо,- настаивал, прерывая патетику, юннат-Гингвинёнок.
- Ладно. Попёрли дальше,- конкретно позвал в дорогу Наташку Фернандель Красавец Горло. - А то - вон Срань ржёт и ржёт - дрянь. Заждалась - незапряжённа, блин, в коромысло.
- Ийеха, блин,- вскричала Наташка и последовательно тронула пальчиками ушки, головки и имеющиеся в наличии доступные отверстия и придатки затрепетавших в прикосновении желанного Гингвина и Улита. - Что, милашки? увидимся ещё? а? - и коснулась кожею чего-то своего губ и глаз пересохших в необычности обращения до нефункционирования. - Увидимся, увидимся ещё. - И вышла вслед за вышедшим впред Горло, отчаянно виляя раздристанной в сложных боях задницей; зная и наслаждаясь знанием знания того,- что за её (задницей) передвижениями, подвигами и соитиями следят, наблюдают и - быстрей-быстрей - пытаются поведать кому бы то ни было - чего произошло и - чего бы - не бог дай, вообще, произойти (с ентой-то) могло б…
_________
Пётр Ивритович, задрав мятежную голову к маленькому злобному солнцу, прогуливался недалеко от дома. "Говорят, такая жарища, а я вот не чую… Это старость, должно быть, - старость" .
Это последняя осень,
Это последнее танго…
Напел давнее, бывшее в юности.
- О, опять ревёт,- заметили ненагревающиеся старушки .
- Ага, ага.
- Так вот целыми днями ток и делат, что ревёт и гулят.
- Учёный.
- Животных изучал,- сплюнув, значительно заметила одна .
- Не животных,- поправило её тут же,- а бабочек и этих - с глазами - стрекот.
- Стрекоз, а не стрекот, стара, и бабочек, да. Я тоже слышала.
- А дочку-т проглядел, каянный.
- Тьфу,- поддерживающе,- в каку бестию выродилась. И всё то ей нипочём.
- Неуважительна, неуважительна.
- А он сам-то был виднай и всегда, всегда поздороваца. Всегда не забыват. А сейчас орёт вот. Что ж…
- Чииии… Идёт, идёт…
Пётр Ивритович, пиная большие резиновые колёса с усохшими насаждениями, изображающими клумбы и цветники, приблизился к старушкам.
- Здрасть, Пётр Ивритович,- подло рассыпались они в приветствии.
Он с удивлением заметил их и, рассеянно раскланявшись, гаркнул:
- День добр, девоньки.
- У ты, Господи,- перекрестились в прогремевшем "девоньки" и разговор продолжать не отважились в предложенной тональности.
Но Петру Ивритовичу пришла охота пообщаться.
- А ты, Фёдоровна, всё сидишь? - выкатив глаза от звучности и сочности собственного голоса, вопросил он.
Та согласно кивнула.
- Ну и чего слышно? - продолжал тотально поражать старческие перепонки безжалостный Пётр Ивритович.
- Ой,- махнула руками Фёдоровна,- много чего.
Пётр Ивритович чуть наклонил голову и важно присел на клумбу-колесо, разукрашеную местным художником-недоучкой празднично-дебильными цветами.
- Рассказывай. Я послушаю. А то один да один. Дочка в делах всё. Я всё один. Всё послушаю.
- В делах, в делах,- зашипело тихо из одного шевельнувшегося зипуна,- знаем мы про её бесстыдны дела-то,- вся уж поиздержалась, окаянна. Прости, Господи. - И в зипуне истово перекрестилось.
Но Пётр Ивритович уж и не слушал. Задумался он о чём-то и настойчиво ковырял сухую землю прутиком, внимательно рассматривая пылинки, высохших солдатиков, бабочек и прочие трупики разнообразнейшей мелкой дряни. Изредка он улавливал обрывки тихого разговора. И разговор этот казался ему странным.
- А я тебе говорю, что уж по утру там завёлся змей огромный с ластами вместо хвоста и с огнём в горле.
- Нет, Верка говорила не змей. В цирк завезли крокодилов, а они прутья перегрызли и разбежались из клетки. И - в Озеро. И сейчас лютуют там. Ух как лютуют.
- Ха - лютуют. Я радио слушала. В десять часов сказали, что сто человек сгинкуло и никого не нашли.
- Будет болтать-то. - По радио она слышала. Угу.
- Там сейчас стену кирпичну строят. Говорят, оружие вредное будут в Озере этом уничтожать. А чтоб не купались - акул привезли специально, а в подлесок медведей запустили и тигров.
- Я тоже, тоже слышала. И всё это проволокой огородили колючей и ток пустили высокий,и ещё ров делают глыбокай. Кислотой хотят залить его специальной, чтоб,- попадёт кто - не выжил ни в жисть.
- Какой ещё кислотой?
- Ну уж я и не знаю. Только какой-то спенциальной. Так я слышала.
- Чего творится-то… Страсть.
- Сегодня сам туда поедет. Смотреть будет. Решение принимать - что со зверем делать.
- Ты т откуда знашь ?
- Гусар этот на лошади Наташкин обмолвился. Я слышала. И её тоже хотел свозить посмотреть. Сейчас, говорит, к этому придурку, носящемуся с колбасой и - на Озеро. А там, говорит, видно будет. Так он говорил.
- С какой колбасой?
- Не знаю с какой. Только торопились они. И она-то при этом - тьфу - смеялась и ему глазки бесстыжи строила, и ещё говорила "Мы ещё не выпили по стаканчику и не покурили",- У, дряннища какая. Дрянь, а не девка. И лошадь с ними из подъезда ка-а-к выйдет, ка-а-а-к задышит. Я, прям, испугалась и обмерла. А они всё-то и ржут… - Может, отцу расскажет вечером,- что там.
- А нам - не дойти ли туда?
- Что ты! что ты! - в страсть эдаковую соваться. Да там уж и часовых поставили с ружьями и бонбами.
- А ещё там газ подпускают и все ходят в масках и распираторах…
…Долго ещё доносились до слуха Петра Ивритовича странные предположения и догадки о чём-то невиданном, но имевшем быть место, якобы.
"Жара",- только и подумал он,- "Жара".
Встал, потянулся, хрустя, продрасправил суставы и, не прощаясь с бабульками, двинулся до дома.
_________
Боже мой, Боже мой! - носился вдоль берега Озера Либидо Гобермотер, дёргая себя за волосы, дыбом торчащие (от увиденного) из ноздрей.
Окружающее почтительно пережидало всплеск столь глобального волнения, поразивший довольно беспечного по жизни Гобермотера.
Хлора Изотовна - тощая и холодная - даже в жару - хладнокровно постукивала по ногам резиновой дубинкой и терпеливо дожидалась окончания незапланированного неистовства.
Немного побегав и устав, Гобермотер, тяжело дыша, остановился подле неё и склонил большую, потную голову на спицеобразное плечо, закрыв глаза.
Хлора матерински погладила её и кивнула затихшим работникам машин и землепроизводительных устройств.
Всё задвигалось, зашумело и стройно начало вершить строительство, прерванное на время.
С вышек, развлекаясь, стали постреливать часовые в плавающих и отдыхающих астакусов.
Пули щёлкали о тёмные крепкие панцыри, не причиняя особого вреда и шлёпались недалече…
И костястые твари даже не удосуживались дёрнуть усом…
- Это что же,Хлора? - приоткрыв глаза, спросил Гобермотер. - Это что же с Озером то? Я так здесь любил…
Он не договорил.
Из-за леса лихо выпрыгнул боевой вертолёт и круто попёр вниз -на берег.
Просвистев в нескольких метрах над головами Хлоры и Гобермотера, он непозволительно низко завис над пребывающими в истоме чудовищами; выставил ствол, пуляющий дульчатыми тёмными гранатами и - одновременно с воплем "А-а-а" безусого, ещё румяного вертолётчика, послал снаряд в цель.
Снаряд, застряв меж скорлуп панциря одного из чудищ, немного подумал и рванул оглушительно и надёжно.
Взрывной волной кувыркнуло в воды беспечный вертолёт с румяным отважным стрелком и разнесло в клочья безмятежное земноводное.
- Ну вот,- чуть воспрянул духом Гобермотер,- каков удалец! К награде его.
И отвернулся тороплив , ибо к месту подвига уже подтягивались медленно влажные клешнеобразные. Стал слышен звук курочиваемого металла и через минуту на поверхности Озера пыхнуло прощальным алым оставшееся от героя пятно.
Хлора Изотовна в сопровождении с подскочившим человеком, назвавшимся мастером Олимпусом, повела Гобермотера по развивающемуся быстро объекту.
- Всё так стремительно возводится,- рассказывал мастер Олимпус,- сооружения так волшебно растут,- он немного помолчал,- как эти вот сраные (ох ,простите) рачищи.
- Это хорошо,- в удовлетворении молвил Гобермотер. - Молодцы. Особо отличившимся при возведении защитных укреплений - электрочайники. Мастерам - что-нибудь из показывающей техники,- привычно начал он отдавать распоряжения. - Руководящему составу,- тепло посмотрел на Хлору и подвигал носом - особо.
Ходили ещё.
Смотрели.
- Ты куришь, Хлор? - спросил.
- Нет ,- ответила Хлора,- но всегла ношу с собой пачку "Полёта Космонавтов".
- Так дай же мне сигарету. Я курить хочу. - Попросил в думе и заботе о происходящем Гобермотер.
Закурил.
- А ты и не женщина оказывается.
- А кто же? - удивилась Хлора, выхватила сигарету из пухлых губ Гобермотера и оттянулась на затяжку.
- Ты прямо кирасир какой -то,- уважительно констатировал Гобермотер, отбирая сигарету. - Назначаю тебя главным управляющим творящегося. Завтра в утро жду у себя. Будем обсуждать положение. А сейчас - по коням - и отдыхать.
Направляясь "по коням" и слушая торопливые договоры мастера Олимпуса, Гобермотер заметил у одной из тропок,ведущих к Озеру Либидо, разудалую и щемящую Наташку Фернандель верхом на Срани, кою вёл под узду верный Горло.
- Эй,- крикнул он в порыве, но, вспомнив бывшее, смутился и затих.
Наташка же, напротив, приветливо махнула ручкой, в которой был зажат лопнувший то ли шарик, то ли цветочек увядший и звонко крикнула:
- Как ты там без меня,родной?
Горло, ухмыляясь, опустил голову.
- Не скучал, гадёныш? - свирепо так продолжила.
Гобермотер взял правее -к жокейчикам; и - через мгновение -был уже наверху - в покоях "Полёта Власоглава", где через ещё несколько минут жесточайше тискал, ища справедливости и утешений, терпкую Хлору Изотовну; пил гадкий коньяк одной из горных федераций и, напившись, плакал и, плача, слал всех и вся к эндовой матери.
_________
Воду из озера Либидо добыть оказалось чрезвычайно просто.
Наташка подошла красиво к одному из недополучающих от жизни всех необходимых радостей бульдозеристу и кокетливо попросила, чтобы тот - ковшом (-Или - ах! ну я не знаю чем…) черпанул,- сколько может.
Бульдозерист попался сметливый и охочий до подвигов и разизвестнейшего в округах и стойбищах Наташкиного тела и стал подробно разъяснять Наталье Петровне всю опасность затеянного предприятия, красноречиво живописуя недавнюю гибель отважного вертолётчика, коварность, мощь и силу астакусов. (- Они ведь, паразиты, могут машину в Озеро сподвинуть. Очень уж это рискованно); и чего-то вружился объяснять ещё - сбивчиво и взахлёб - про несовместимость предназначенности и невозможность осуществимости…
- Да ладно,- прямо и привычно выплюнула Наталья,- дам разочек. Вода очень нужна. Очень надо воды,- повторила неинтересно.
- Ну, я постараюсь,- облизнулся бульдозерист и ладно подвигал рычаги и большие педали, пробуя их для предстоящего.
И вскорости подскакавший Горло цедил в пластмассовую бутылочку сквозь щели грубого ковша плодотворную воду Озера Либидо, а Наташка Фернандель беспечно утоляла в узкой неудобной кабинке рабочую страсть стосковавшегося по женщине и откровениям бульдозериста.
_________
Наутро Гобермотер собрал Большой Совет.
- Так,- начал он. - Мне грустно, бля, что такая хрень произошла в одном из трогательнейших мест нашего дивного города. Хлора Изотовна,- он кивнул на Хлору, накинувшую ради приличия на куртку галстук, контролирует ситуацию и впредь отвечает за неё всем и всёй.
Помолчал, осознавая сказанное.
- Я…
Опять помолчал, не осознав, видимо, величие произнесённого. И, помолчав, начал в подступившем порыве.
- Я настолько потрясён и грустен, что ввожу положение чрезвычайнейшее, обусловленное невероятностью проистворящегося, что и заставляет объявить меня себЯ полномочным и представительнейшим в регионе и около; а посему с пунктами его можно будет ознакомиться… а,- махнул, выдохнувшись в произнесённом, Гобермотер,- всё,- сами разберётесь и ответ держать будете.
- Всё? - привстала Хлора Изотовна. - Всё?
- А, да,- поморщился забывчивости собственной Гобермотер. - Сегодня после полудня в городе объявляется время года осень.
Большой Совет от неясности и неверия вскинул головы и подвигал телами.
- Осень,- заревел Гобермотер,- и будем работать. Сегодня с обеда чтоб были на улице… Да, что были. - Там уже сейчас нуднейший дождь, жёлтые листья и к ночи ожидается заморозок…
- Но,- крякнул кто-то тихо и грустно.
Гобермотер не то что расслышал,- почувствовал этот тихий кряк.
- Не только тебе грустно, мой невидимый товарищ,- сказал. - Мне тоже грустно. И да пусть воздравствует эта грёбанная, вдохновляющая на великое, осень. Пусть она будет. Уйдите все.
- Но,- встряла ещё и Хлора,- мы не решили проблему с производителями работ. У нас не хватает людей на возведение укреплений, контакты с местными долгожителями, военными и привлечением…
- Ой, ой, ой,- застонал Гобермотер.
- А что - ой, ой, ой,- вызывающе настаивала Хлора.
- Что, будут не все довольны что ли?
- Ну, думаю, что все - не будут.
- Это почему же,- искренне заинтересовался Гобермотер.
"А ведь это он действительно - искренне",- подивилась Хлора и подумала: "Ой дурак". И ответила:
- Так ведь осень же; придётся всем раздать зонты плащи и галоши, заставлять красить люд растительное в цвет увядания, собирать дары - опята, груздья и поздние крепкие яблоки и торговать морковью,кабачками и турнепсом, а также заклеить окна будет необходимо и отопление пустить к сроку… И много чего надобно-то ещё необходимо…
- Ну вот и прекрасно,- устало, но доверчиво согласился Гобермотер и повторил трогательно,- мне грустно. Так пусть же будет грустно и моему народу. Пусть он разделит мою трогательную печаль и радивость. Пусть поймёт, что не прост… Ох, не прост путь поимки утёнка. Важен и не прост…
…
- Всё.
Осень.
Недовольных - на укрепления.
Ретивых - астакусам. Пусть развиваются в поглощении.
И - всё, всё, всё.
- От, молодец,- одобрила Хлора Изотовна выклики Гобера, когда Большой Совет озадаченно растворился в надвигающейся неизбежно осени. - Такой-то ты мне и люб да и, пожалуй, и дорог; и я смогу хоть аж до зимы греметь своими лодыжками и тазобедренным, лишь бы ублажить тебя в принятии величественных решений, согревая.
Часть вторая
ОСЕНЬ
- Ты слышал, дружище Горло, Гобермотер с сегодня объявил осень снаружи,- говорила Наташка Фернандель разомлевшему в кратковременном отдыхе красавцу.
Горло курил и ответствовал:
- Ой, бля, устал как я от событий.
- Куда деваться, сынок,- проорал на это замечание всклоченный Пётр Ивритович.
- Ты-то откуда? - вопросила Наташка.
- Ну так ведь не сутками же я могу освежаться,- резонно заметил Пётр Ивритович. - А сейчас - вон ливень какой,- кивнул в яркое полуденное солнце,- я ж без зонта ушёл, а у меня ревматизм,а там - сырость, мокрицы того и гляди заведутся и заедят… Не знай, затопят ли пораньше?
- Затопят, затопят,- застонала Наташка,- так затопят, что…
- Ну,- протянул из перьев Горло,- молчите оба. Срань кто кормил?
С кухни на имя живо откликнулось.
И в этом кратковременном откликивании звучало голодом.
- Ну вот,- заметил Горло,- я так и думал. Осень,хреносень. О жратве на зиму позаботиться не успели. Закрома пусты, холод сводит конечности, углы от сырости загнивать начали…
- А я говорила,- заорала Наташка,- надо было масляный обогреватель купить и картофелем запастись, пока не замёрз в почве. А сейчас дождались - неурожай и повсеместный падёж скота.
Сказала и удивилась.
- Горло,- продолжила,- а не рвануть ли нам в кабачок?
- Нет,-о тветил тот,- на коне холодно, а машину у Гобермотера теперь не допросишься.
- А, дрянь какая,- согласилась Наташка. - Пап, а может тебе по учёной линии выделят транспорт? А то ливень какой - жуть.
Но "пап" не успел ответить.
Дверь плавно растворилась и в квартиру вструился стройный - в плаще и серой широкополой шляпе и мокрый Гингвинёнок.
- Что, льёт? - участливо спросил Пётр Ивритович.
- Да,- просто ответил Гингвинёнок. - Промок в пути. Погреться бы у очага. А так - я - по делу.
- Ну уж ясно,- забрюзжал Горло,- у всех дела. Это у нас их только нет и пребываем оттого в беспечности; и ни фига ни сыро, ни грустно… только боязно. Потому - и сыро, и холодно, и подзнабливает, и осень, и опята, и первый слабый снег… А так - всё нормально - живём в согласии и добросовестно функционируем.
- Это у него жар,- перебила Наташка.
- Вы,- осторожно начал Гингвинёнок,- не достали водички?
- Достали, товарищ,- ответственно и значимо произнесла Наталь Петровна. - Но знаешь ли ты чего это стоило? - и дыхнула в Гингвинёнка азартом.
- Нет искренне и испуганно произнёс тот.
- Вот сейчас и узнаешь, обрадовалась бесстыдница, выползая из дрянной, синей фланели, рубашки. - А как узнаешь, так и получишь эту сраную воду. Согласен?
В неимоверном смущении Гингвинёнок дал понять, что он не находится, что и сказать и, что он, в принципе-то, и согласен, но только вот…
- Пустое,- подбодрил его Горло. - Осень. Унылая пора, любовь и совращение, страдание и похоть, ненужность и печаль...
- Ой, ну ты у нас прям иногда поэт,- восхитилась кратковременно Наташка и потащила Гингвинёнка в узкую ванную. - Иди же, глупый. Тебе уж как будет гожо! А то со своим членистоногим совсем уж извёлся по нашему разудалому племени…
- Пап,- крикнул Горло Петру Ивритовичу,- включите, пожалуйста радиоточку и мы послушаем какое-нибудь адажио лучше,- а то - боюсь - Наталь Петровна отобьёт у меня охоту к наслаждениям, утехам и чистоте помыслов своими грядущими воплями.
- Ты нравишься мне,- всколыхнулся Пётр Ивритович. - Ты разбираешься в музыке и композициях. Мы будем слушать сороковую Моцарта. Это тихо, архаично и вечно.
- Ну и прекрасно,- зевнул Горло,- только погромче. И лошадь, если нетрудно ,попоной накрой. Не замёрзла бы,- добавил ещё, закутываясь в красное ватное одеяло и голову пряча в средь подушек.
_________
- Еда, однозначно и недовольно втретило долго отсутствующего Гингвинёнка взращиваемое им существо.
- Конечно, конечно,- трепетно заверещал тот,- сейчас, сейчас,- скидывая осенние приблуды,- я и задержался-то, вроде, и не очень надолго.
- Вечер,-прервало его.- Жарко.
- Что ты, что ты,- воспротивился Гингвинёнок,- льёт и в ночь обещали заморозки на почве.
- Вода? Принёс? - противно скрипнул улит.
- Да, да. Сейчас мы всё обустроим. На вот - поешь.
Он достал из шкафчика баночку консервов - то ли рыбных, то ли тушёнку, из загадочного рода животных произведённую, вскрыл и быстро начал скармливать замолчавшему в еде недовольному.
- Ещё, кратко раздалось после вылизывания внутренностей жестяного сосуда.
- Да, да, поешь вот ещё. Тебе надо укрепляться,- согласился Гингвинёнок и метнул моллюску ещё что-то большое и припахивающее, а сам тщательно вымыл руки, приготовил шприц, иглы, ватку и спирт,- всё, что было нужно для ему только ведомой операции с принесённой от Наташки водой из ставшего страшным и поганым Озера Либидо.
- Я готов,- раздалось гадко и сытно.
- Вот и хорошо, славный ты мой,- умилился Гингвинёнок,- только не бойся.
Улит насторожился, наблюдая надвигающийся шприц, но, поёжившись,твёрдо произнёс:
- Коли.
Гингвинёнок, волнуясь и дрожа, сделал несколько уколов в разные места тщедушного тельца и, завернув израненное, терпеливо всё перенёсшее, в чистую накрахмаленную холстинку, устало присел на пружинистую кровать, улыбнулся и задумался. Не выходя из этой задумчивости и уснул, разомлев от тепла накопленного в недавних скачках с блудницей и утешительницей Наташкой Фернандель.
И так он крепко и задумчиво спал, и так ярко и заново переживал недавнюю близость Наташкиных треугольников, трапеций и параллепипедов, так зримо ощущал запах её подмышек, духов и помады, что даже не успел удивиться её страстному и долгому - кровопускающему - укусу в горло. Наоборот, поддержал и возрадовался: "Так и надо",- шептал, крепче прижимая железный рот её ко всё больше отворяющейся ране, щедро даря вытекающее. "Так вот и надо мне одинокому"… И, отдавая последние редкие капли, ощутил, наконец, долгожданную прохладу, пришедшую всё-таки в его тоскующее тело, и решил открыть глаза, и проснуться,и поделиться своим хорошо с тем, кто рядом. Но глаза неожиданно и широко распахнулись сами. И в эту распахнутость ударило изумлением, обидой и болью. Судорожно ещё успела чуть приподняться бледная тонкая рука, чуть даже привелись в движение пальцы и приоткрылся в протесте рот…
И тут же в этот протест впились, вырывая артерии, мышцы, хрящи и бронхи, отплёвываясь мерцательным эпителием и лимфоидной тканью, крепкие челюсти возмужавшего в крови Улита.
|
в Читальню |