Елена Фанайлова
Стихи

* * *
Cтарый пьяница Серж Гейнсборо/Гинсбур
Обнимает райскую бабочку, старый хрыч,
Сахарные косточки, фарфоровая голова,
Прозрачные, наглые, драгоценные глаза,
Промышляла мошенничеством, воровством
В кино, где она играла сладенький анархизм
Из газеты для обывателей. Депардьи
Был ее незадачливым отцом,
Папашей, где он, герой, как бы погиб,
Спился, изгнан с работы, вполне забыт,
Великий композитор Г.Г., сентиментальный буржуй,
Трахнул ее, извалял в грязи, сказал, пошла вон,
Сочинил рождественский романс,
Пластиночка, шлягер, елочка, дочь ангелком,
Помню его, он для девочек, на три такта,
чудный такой, простой.
Никакого катарсиса, чувства вины, настоящей
жестокости. Это тебе не Русь.
Ну, потом там все обнялись.
А название фильма выветрилось из головы.

* * *

...Если все живое лишь подстрочник,
Чтобы нас разъять никто не смог,
Я с твоим соединяю позвоночник,
Как смертельной верности залог,
В мире, где последнее непрочно,
И разлука навсегда - итог.

Чтобы после нашей общей жизни
Огненные воины, кладущие печать,
Тщетно преломляли свет в хрустальной призме,
Наши души не умея различать.

В престарелом свете христианства,
Вспыхнувшем, как радуга, как веницейское стекло,
Всю судьбу и верность, страсть, непостоянство
В высоту и весь размах безмерного пространства
В розу готики, в один цветок свело.

* * *

Как неверная нервная тварь - хвостом
На песке, гладиатор - хлыстом,
Как Морозова черным перстом - двумя -
(Бог, не смотри на меня),

Так по клетке тела - по голубым
Рекам - забудь, что любим -
Белый огонь или черный наган,
Мрачный напев, бесконечный разгон -
Превращение крови и тверди в дым.

* * *

Душа моя глаза прикрывает,
Ждет, чего не бывает.
Сердце по-прежнему разрывает
То, чего не бывает.

Себе видения вызывает,
Беспамятством заболеет,
Далеко молится, уплывает,
Печалится, длится, тлеет.

Все человеческое расторгает,
Белый свет затмевает.
Переходит воды свои, забывает,
Скоро уж скроется вовсе, себя одолеет.

* * *

Другой для тебя свет, а я - смерть,
Другая тебе жизнь, а я тьма,
Невидима, неосязаема, неясна.
Что же так сердце болит у меня?

Я никуда не годна. Пусть все
Так и будет, как в детстве, когда одна.
Доверять на деле можно лишь одному
Человеку, и путаница видна
На расстояньи руки от плеча. Никому
Не говори о нас, и я не скажу.
Все письмена развоплощу, сожгу.

Жизнь обернулась девочкою другой,
Кроткою беженкой, нищей голубкой, любой.
Ты ее от себя не гони.
Палец держи за нее, у сердца храни.
Раскрой объятия навсегда.


Слушаю: Марк Алмонд (ха-ха), "Баллады убийц" (их, впрочем,
слушают все ларечники Москвы, по словам брата), Игги Поп
(ты видел его фото на "Nighty Little doggie"?).

* * *

Говори со мной, говори.
Из подземных вод всплывут пузыри.
Выплывают гроба из подземных вод.
Это бог раскрывает большой живот.

Что останется мне, каковы права?
Эту музыку узнавать всегда.
Как поют простые бабы, их безумные стада:
Отпусти меня, я твоя раба.

Тверже камня я, холоднее льда.
(Мягче воска я, как сама вода.)
Крепче памяти, хуже тайных клятв
И сильнее сильных молитв.
Вот и знаки положены на груди.
Не жалей меня, не ходи сюда.
Не задумывайся, не щади.

* * *

Более не вспоминай обо мне.
Я стану жить почти в стороне
Далекой, как на другой
Половине земли.
Я стану пылью, трухой.
Я умерла, меня сожгли.

См. "Незабвенная" Ивлина Во,
Мертвые панночки ар нуво,
Плоские, как бумага,
Их породившая, и рука
Одного австрийского мага.
Что слезы? - пена для моряка,
Его пиратского флага.

Что сумасшествие колдунам,
Их балансирующим умам,
Которых нет, как когда-то
Ты сам сказал, уходя
И на глазах исчезая,
Как облаков слепая вата.
Я это повторю, и ныне я узнаю
Все, кроме тебя.

Теперь я в мире узнаю
Все, кроме тебя.
Произнесу иные слова,
Увижу других царей.
Что ж госпожа ни жива, ни мертва?
Беспощаднее, непоправимей, ясней.
Бесполезнее голова.

* * *

Л. ХОЛОДНЕЕ СМЕРТИ

Медленный, замедленный, черно-белый Берлин.
Черный снег в воздухе, а на земле белым-
Бело от ангельского пуха, лебединого пера.
Улицы пустынны. Ангелы бесстрастны. Человек неумолим.
У него в груди дыра.

Телефон откликнется окрестному ворью,
Потенциальному убийце. золотому юнкерью,
Блефовому трефовому королю.
Хочется произнести "люблю", звучит "убью".

Гигиеническое порно, музыкальный автомат.
В небе над людьми невидимый канат.
Таюший плакат, железо, тлеющий листок.
Полицейских ангелов серебряный свисток.

* * *

...Ты стала ангелом богемы черной.
И ласковые старые пираты,
Танцовщики, поэты, иностранцы,
Кокаинисты, денди, трансвеститы
К тебе входили вежливо с поклоном
И с братским и продажным поцелуем.
(Их всех ЧК сгребает за две ходки,
Они сдают себя за три копейки.
Пространства Петербурга так открыты,
Что к человеку подойти легко на выстрел.)

И комната твоя, видна откуда
Вода канала, а казалось - моря,
Где водоросли, блики из глубин,
Была пристанищем, вертепом, балаганом,
Святилишем, курильней или клубом
Балетоманов, фурий, акробатов,
Философов, таперов, Коломбин.

Твой дух казался им огнеупорным
И огненным, и тайным, и тлетворным,
Безудержным, холодным, колдовским,
Циническим, преступным, воровским.
Твой дух казался им высокомерным,
Великолепным, ледяным, козырным
И ускользающим, и, скажем, нелюдским.

О, зла цветочки, внешние приметы
Сей беззаконной и безжалостной кометы,
Танцующего Шивы на полу.
На лестнице ты предстояла в черном
Гостям, как Маргарита на балу,
Глотая светскую конъячную иглу.

Вовек я не забуду это фото,
Июньский пух и яды ночи белой,
Ее миазмы, опиатные пары,
Сдвигаемые взглядом легкие миры
И воздухом колеблемые шторы,
И интеллектуальные пиры.

А поутру ты шла в библиотеку.
Стеклянную пересекая реку,
Плыла метафизическим пловцом.
Ты становилась девочкой, птенцом,
С припухшим, ненакрашенным лицом,
И медленно протягивала руку,
Наполненную воском и свинцом.

Что нам останется от сей поры?
Как будто без участья, утешенья,
Дитя, ты верила: мы будем прощены,
Нас пустят в рай, и мы избегнем мшенья.
Смотри ж, как люди превращаются в шары,
Как плахи строятся, и точат топоры.
Ничто не предвешает возвращенья.

* * *

Больше всего я боялась тебя не увидеть:
Начнется война, придут коммунисты,
Введут войска, перекроют границы,
Пьяные солдаты, мертвые хорваты,
Разорвут цепочки мои, мониста,
Телефонные кабели перережут,
Всех убьют, закопают в землю,
Будут перехватывать донесенья,
Подозрительные помехи/молчанье в эфире.
Никому не будет покоя, спасенья.
(Или - вот еще - землетрясенье,
Ножик из-за угла, пьяный водитель,
Случайный выстрел, лобовь до гроба,
Смертная тоска, потеря надежды.)
Будут контролировать переписку,
Распечатывать, перлюстрировать наши тайны
В поисках неуловимых/никому не нужных шпионов,
Каковыми, собственно, мы и являемся. Что же,
Я была права. Я была красивей, умней, моложе.
Я оказалась права. Мало что от меня осталось.
И теперь я буду бояться совсем другого.

Говорят, такой человек спокоен, удачлив,
Улыбается смерти в лицо, щурится, курит.
У бродяг должны быть легкие приключенья,
Ничего такого, что разрывало б им сердце.

* * *
По льду, по снегу, по былой воде.
Я теперь живу неизвестно где.

Я теперь лежу в ледяном гробу
Со звездой твоего поцелуя во лбу.

Там любовь набьет золотых гвоздей.
Я боюсь кричать, я боюсь людей.

Этих улиц их, площадей, колонн,
Где судьба свистит с четырех сторон.

Где она идет с четырех сторон,
Настигая нас впонахлест, вдогон.

Где ее конвой, получив приказ,
К городской стене провожает нас.

* * *

Помнишь, как ты плакала о мертвом и живом?
Шахматы твои судьба смахнула рукавом.

Вот вдали любовь, бледна, проходит и молчит,
Горько помавает опустевшей головой.
А давно ль летала бурей, молньей шаровой,
Демоном вертепа, девой цирковой?

Плачут и смеются, за твое здоровье пьют.
Не освободиться никому из этих пут.

Сердце на цепочке, словно ключик и брелок.
Помнишь ли трапецию и девочку Суок?
Помнишь ли Лютецию и тлеющий снежок?
Каждый беззащитен, вероломен, одинок.

Каждый как ребенок, уцелевший на войне:
Грудь в ремнях и поцелуях, а в глазах печаль.

Что ж они приходят, на руки меня берут,
Тихо так бормочут, убаюкивают, врут?
Не освободиться никому из этих пут.

Ангелы предместий, наркоманские дела,
В огненных доспехах, раскаленных добела,
Все это тебя уж не достанет никогда,

Каждый мореплаватель и юный офицер,
Принцы поднебесья, господа нездешних сфер,
Призраки зенита, покровители чудес,
Те, кого ты хочешь видеть, кто навек исчез.

* * *

Кто смотрел, как земля раскрывает свои,
Разверзает земные объятья, -
Убоится ли он равнодушья земли
И дыханья, как мертвые братья?

Ни к чему описанья теперь, письмена,
Окликания, перечисленья,
И душа молчаливая потрясена
Всей бессмысленностию Спасенья,
Полнотою беспамятства, млечного сна.

Не смотри на меня, я забыла слова,
И мои голоса отлетели,
Только память колеблется, словно листва,
Как Офелия, лилия в теле,
Нарушая теченье, мертва.

Только пепельный смерч поднимает овраг,
Дикой музыкой сопровождаем.
Только братья мои говорят на морях:
Это гибель, и мы ожидаем.

* * *

ANGEL GUARDIAN

Видишь пепельный грим дорогих пантомим
И дебелый балет на пороге Невы,
Будто бабочки-вспышки слепящих равнин,
Будто реки могил, будто ночь головы.

Будто архистратиги, да нож в голове
Мельтешит, как проектор по белой стене.
Исчезает столица, и царь на Москве
Закрывает глаза в литургическом сне.

Дай мне яду, моя дорогая страна,
Все равно я лицом упадаю вперед,
Завяжи мне глаза, я могла бы сама,
Как утративший навыки жизни пилот.

Позабудь меня, брось меня в этой пурге,
Где имперская флейта и флотский гобой,
Надрываясь, бликуют в воде и фольге.
Я не помню, чтоб я говорила с тобой.

* * *

ДРУГАЯ ПСИХЕЯ

...Ты не найдешь Психеиного дома.
Пустые гнезда ласточек живых
Полуразрушены. Теперь она влекома
Вдоль пограничных линий и огней береговых.

Ты не найдешь ни звездочкой, ни блесткой
Ее сияния, величья не вернуть.
И губы припорошены известкой,
И больше их не разомкнуть.

И путь ее, как жалоба, все длится
Вдоль проводов, чрез все ее снега.
О, как никто, она умела биться
И воскресать, и гибнуть, и разбиться,
Когда судьба стояла, как слуга.
________________

Мне не собрать Психеиных волчат
И слуг полуночных золотокрылых.
Они проходят стайкою, молчат
И тают, дрогнут в сонме теней милых.

Мне не найти Психеиных даров,
Волшебных перышек и елочных шаров,
Не отыскать ее фольги и блесток.
Она не помнит, как меня зовут.
Она вообще не знает, как живут
Среди тряпиц, среди гвоздей и досок.

(Произнеси мне жалкие слова.)
Она не знает, где растет разрыв-трава,
И как ее ночами собирают.
Как плачут, холодеют, догорают.
Как отворачиваются, умирают.

* * *

Вещи выскальзывают из рук,
Будто трагический тайный снег.
Ныне оставишь меня навек.
Ныне забудешь меня, покинь,
Как обычную женщину - вестовой.
Я никогда не буду с тобой.

Навсегда отрекаются цари.
Навсегда проигрывают судьбу.
Навсегда выбирают одну.
Никогда в мою сторону не смотри,
Больше меня не жди.

Зеркало пылью не покрывай.
Мое отражение уничтожь.
Уходи, бормочи, забывай.
Голову мне отрежь.

Я хочу быть разною ерундой,
Уличной грязью, ее водой,
Не имеющей очертаний, той
Первой встречной восторженной мандой,
Ничтожной, завороженной, немой.

Не оборачивайся во тьме.
Не оборачивайся ко мне.
Я обещаю не убивать тебя во сне.
Не превращаться в чуудовищ тьмы,
Не помрачать умы.

Боги разгневаются, возьмут
Свои сокровища, дары,
Принесут виселицы, топоры,
Поменяют судьбу, казнят.

Так невозможно рассказать
Всю целокупность любви к тебе.

* * *

...Сожигает прошлое, настоящее,
В нашем случае - будущее.
Убивает друзей и подруг,
Делая их смешными, неважными,
Невыносимыми. Распредмечивает. Отрезает. Уничтожает.
Навсегда оставляет за твердой алмазной прозрачной стеной.
И никто не сумеет пройти
Сквозь катящийся огненный шар.

Вот, весь мир я отдам
За твою любовь.
Все его возможности, все страны и города:
Прагу, Париж. Все музеи, театры. Оперу. Невыносимый блеск.
Всех других любовников, всех людей.
За твою любовь: от кончиков пальцев
До кончиков волос, до разбитых губ.
Все страшнее бумага, слова, черно-белая речь.
Все яснее судьба.
Как я вижу тебя беззащитным - затылок, спина,
Эта стрижка и эта смешная походка твоя,
Независимый, жалкий, бесчеловечный, бесчестный, как я.

Ничего не возьму я с собой.
Ничего не останется здесь.

в Читальню