Михаил Разуваев
Д – НО
В мою голову
возвращаются мысли
словно
былые слоны
фарфоровые и
пустые
внутри
Когда провинциальные танцульки незаметно
превратятся в прощальный бал и первая
красавица в ослепительно белом одеянии
выхватит из-за плеча смертоносное лезвие
сияющее словно серп плачущей луны
и легким волшебным прикосновением
выпустит наружу истосковавшийся дух
очередного избранника не обращая внимания
на крики петухов в его ушах
круг будет замкнут и пьяные зрители
вздохнут с облегчением .
Представление завершено
Я выпиваю всю воду дня
палая в зеленую
траву и деревья
булькаю и смеюсь
под удивленными
глазами
красных рыб
вокруг
Бездна бессилия
каясь
клянусь
камнем приплюснут
травой щекотим
меняю
змеиную кожу
умную
на птичью
быструю
Птицы
проглотив флаги
на башнях
стали черными и
синими
тряпками на ветру
Отягощенный победой
золотом её
трофеев
стану неповоротливо
уязвимым
и проснусь
Сон сгустился
будто огромная
туча мелких
рыбок
облепила утопленника
и глядя
из-под воды
я гадаю
что там
сияет снаружи
солнце
луна
или
фонарь рыбака
ловца
Очертя голову
из сна в другой
ныряю
и оказываюсь
в твоём
самом
правдоподобном
Гость воды
бесценный
как не имеют цены
подарки его
смотрит вверх
на днища лодок
переплывающих
и облака
Странный сезон праздников переходит в нечто
другое мел крошится в руке деревья пульсируют в
нетакт солнцу меняющему маски облаков звери
появляются гримасами ожидаемой боли творя
нетварные круги ада предстоящей охоты
знаки начертанные рукой друга и врага стираются
круги и кресты сжимаются на мне и не ясно кто
охотник я или охота на меня желтые и синие тени
делают лес телом пятнистой пантеры умершей и
холодной зазубрина луны описывает загадочные
линии визжа пейотными песнопениями прямо в мое
незащищенное ухо дым плещет из ноздрей животного
уткнувшегося в мой лоб туман дымная завеса
словно пелена капель крови новой жертвы
окутывает поляну пантера показывает язык и
готовится к прыжку распухший язык висельника
я падаю от всего этого внезапного хоровода
ужасов в траву острую и живую не надеясь
спрятаться там
я ищу меч предмет способный прекратить гримасы
посвященных рассечь их тела скрыть меня от
атакующей силы музыка лесного жертвоприношения
раздается и смолкает капля дождя падает мне на
лоб и растекается по лицу смоляной маской лес
сжимает меня и я понимаю что я и есть меч в его
зубах я выползаю из ножен по гладкой земле
оставляя на ней полосы разрезов не обращая
внимания на кровь на своих щеках надеясь что я
плачу малиновым соком минуя воина спящего под
вертикальным деревом позволяющим ему унести
себя в сморщенные дали к раскрытым окнам полных
пения радостных птиц с хрустящими под ногами
обманывающего стекла я уползаю перекреСЧиваясь
со змеями и змеящимися в темноте и камнях ручьями
я стал почти своим в этом шумящем живом механизме
чьи структуры нарушаются и меняются пожирая себе
неподобных становясь ими и их тенями плотностями
и уплотнениями на зеркальной поверхности воды
падая в озерные окна я оказываюсь среди рыб
выказывающих свое презрение шевелящимися
языками на дно на его
мутное покрывало непрекращающих движения вод
Шут разбросав шарики своих глаз множества
математически невероятных глаз заговорил
словами золотых страниц и слова эти тяжелые и
сверкающие начали падать на каменные плиты пола
тронного зала где среди умирающей футбольной
команды королей шестидесяти царств мы оказались
с ним
зябкая змея утра наступающей зимы скользнула за
шиворот но руки были заняты тем что держали цепь
башенных часов не давая ей двигаться не отпуская
час который уже пробил
футбольная команда распадалась на стареющие на
глазах лоскуты игроков их королевская кровь
черствела и предавала предков все совершенство
игры сводилось теперь к ожиданию зрителя чью
роль неумело разыгрывал палач страстный
поклонник любительского театра
шут лязгнул своими челюстями кроша финальные
междометья и с чужеродным вниманием стал
рассматривать на дело губ своих на то сто
каталось и сверкало на каменном полу среди
рассыпающихся остатков футбольной команды
жены подводных рыб заполнившие ушные раковины
жемчужной пылью еле слышно колыхались в теплом
приливе их длинные волосы сбивали с толку
осьминогов которые думали невесть что солнце
опустилось в воду и назойливое шипение стало
признаком того что его золото начинает остывать
и скоро оно холодное и тусклое может
отправляться снова на небо разыгрывать из себя
луну
представление заканчивалось и я обратил
внимание на то что ветер сновавший по лабиринтам
трагикомедии перестал теребить складки одежд
покрывающих шута он стремительно превращался в
монолит статуи покрываясь трещинами и исчезал
вместе со всеми по моей щеке скользнула ржавая
капля с потолка залы повалил дождь меняя
декорации и через полмгновения я уже оказался
стоящим на залитой ночным дождем улице я
принялся вертеть головой в поисках дверного
звонка и разыскав его побежал к нему чтобы
коснуться золотой кнопки в надежде что меня
впустят в ее дом но вместо этого я увидел за
распахнутой дверью разлетающуюся вдребезги
фигурку шута
я видел облака ползут минуя ночь
и растворяются в прохладном звуке тел и
знаков моего воображенья
и продолжают вечное движенье
не ведая тоски и тленья
бог перемен устал и смотрит из окна
улыбка циферблат испорченных часов
зыбка непостоянна как засов
в домах где нет дверей
где положенье дел зависит от зверей
и их служенья богу перемен
того что спит и смотрит из окна
оковы нацепив чья сталь крепка
я забываюсь и меня уносит прочь
сквозь мякоть и однообразье тел
и сети золоченых темных дел
просветов города где праздник не шумливый
затих и мальчиком пугливым умирает
на площади чья ткань тонка и ждет
лишь знака иль кивка чтоб
раствориться пропуская
во вспученные недра беглеца
поспешный маятник часов закрыл глаза и головой
качает тихонько ржавая слеза ползет друзей
не замечая и не меняя очертанья тел
теней и их вращающихся глаз
струится серебристый легкий газ
ленивый пух напоминая
Все начинается с маленькой механической улитки,
ползущей по краю бездны, образованной огромным
столом из почерневшего дерева и рыжим полом,
испещеренным иероглифической сложности и
плотности царапинами, – результат бесконечного
разговора ног здешних жильцов и посетителей
улитка, чьи глаза – глаза малюсенького и
любопытного человека, ползет не отдыхая и тихое
урчание ее моторчика, похожее на урчание
игрушечного будильника, который маленький
сорванец прячет за щекой
здесь все замешано на бесконечности разговоров и
их сочетании с несложными ритуалами чаепития и
движением по комнатам. дети заняты игрой в
подражание взрослым, а те вдыхают и выдыхают дым,
согреваются чаем и вспоминают отдаленное
детство, когда будучи неразумно малыми и они не
знали сковывающего круга часов, книги, где
говорилось о людском боге времени, оставались
непрочитанными и не жгли еще пальцы читающих
страшными причудами. жизнь представлялась
песчаным пляжем с ласковым солнцем, и только чуть
позже, настойчиво присмотревшись, становилось
ясно, что под ногами не сладкий песок побережья, а
скопление микроскопических блестящих шариков,
готовых раскатиться в разные стороны, прячась в
коробки с чужими игрушками, роняя тебя в бездну,
где нет ни мягкого солнца, ни атлантического утра
улитка ползет и в такт с ее механическим
старанием тоненько дребезжит серебряная ложечка
в стакане с железнодорожным подстаканником и на
мгновение кажется, что это совмещение стекла и
столового серебра транслирует искаженное
сопрано радиооперы, не нуждаясь в проводах и злом
электричестве
маленькая рамочка дешевого багета, вся в
завитках, обхватила и держит портрет маленького
мальчика, так грустно зацелованного мухами, что
невозможно понять, улыбается он улыбкой ангела,
или корчит рожицу-гримасу. обхватила и висит
неподвижно, чуть криво, но неизменно все свое
время ноги в шлепанцах, когда-то бывших женскими,
а теперь обрамляющих своими останками полосатые
носки, застыли прямо против стены, где завис
портрет, словно признак времени в справочнике
криминалиста-любителя
голос высок и когда-то принадлежал
темпераментной вдове, питавшей необоснованные
надежды. я убью его, я уничтожу его своей карающей
рукою, всю жизнь я терпела его
не будем пугаться философской громогласности
последнего утверждения, прерванного досадным
кашлем
не ясно только относительно кого произнесена
пламенная речь, то ли в применение к вяло
ползущему таракану, семейства непобедимых, или
же к ребенку с неустановленным выражением лица,
чей возраст, если судить по отсутствию шва между
монолитом стены и фальшивым золотом багета,
благодарение пыли, уже не мал и даже, вероятно,
превышает возраст стоптанных туфель
поворачивая голову и покачивая глазками на
тоненьких стебельках, непонятной божье причуде,
улитка по-игрушечному весело откликается на
свист и гудение побитого чайника внутренними
колокольчиками и торопится дальше, выцарапывая
свои впечатления на спрятанных в завитках
заплечного дома, квадратиках-страницах
чайник надувает щеки, собираясь загудеть,
выпуская водяной пар кипятка, но чья-то рука
торопливо хватает его и уносит творить чай, или
еще куда-нибудь.
временное пристанище бога, случайно
обнаруженное в гуляющих часах
а закончилось все тем, что их дверцу заклинило
конфетной оберткой, заводной ключик был посеян и
бог видимо задохнулся от недостатка пищи, а это
место стали обходить стороной даже тараканы
в углу плакал над мышеловкой старый фарфоровый
кот, хозяйка роняла в него слезы и монеты своей
души, тонкой и невостребованной, замутненной
пряными и наполовину придуманными
воспоминаниями о усатом солдафоне, забывшем в
спешке позорного отступления свою завернутую в
целлофан тюбетейку
дым отечества, исходящий из кастрюльки, забытой
на плите высоколобой кухни, достиг последней
комнаты и разбудил задремавшую хозяйку и
растопил хлопья белых слонов, залетевших с
приходом зимы в открытую, расхлебяненную
форточку
шуршание строчек в сильно помятых газетах и
вспоминание предметов, когда-то завернутых в них,
– вот и все послеполуденные развлечения,
которыми могут хвастать хозяева скучных жизней
часы на стенах заводимы и протираемы от пыли,
висящей в воздухе с завидным терпением.
все остается неизменным и только звук моторчика
внутри улитки становится все тише, удаляясь
 |
|