CONRAD

ЛУЧШИЕ ПАРНИ!

Конрад и Гендальф

В молодости (в смысле – в юности) я жил в городе с несколько странным названием – Барковка. Город был не хороший, не плохой, просто…помойка. Так вот…помимо того, что город был стухшейся помойкой, были в Барковке и некоторые положительные моменты – я, например.
Я (что означает – Конрад) был культовой фигурой Браковки. Быть может я и не был самым популярным, красивым, сексуальным и умным, но вот то, что был самым модным и клёвым – это точно! Причём мода моя проявлялась всегда по-разному – это могли быть полгода нестиранные джинсы и футболка с пивным логотипом, а мог быть костюм с галстуком. Могли быть фекально измазанные штаны цвета хаки, а могли быть и клёши неокислотной эпохи. Иногда я носил в ухе серьгу, со вставленными в неё тремя советскими монетами, и волосы, окрашенные красной гуашью, а иногда очки и элегантную шапку с ушами. Единственное, что я никогда не одевал, по крайней мере выходя из дома, были спортивные штаны. Потому, что для меня это было западло. Хотя спортивные штаны я тоже иногда одевал.
Но сказать, что вот жил в этой Барковке один такой клёвый парень Конрад – это конечно же солгать потомкам. Нет. Жили, конечно же, в описываемой помойке и другие красавчики (не путать с кросавчегами!)
Жил в Барковке…..Жил на Барковке (на барковском диалекте русского языка принято говорить не В Барковке, а НА Барковке, видимо в силу подобных лингвистических особенностей на Барковке мразь всякую шлют чаще всего на хуй, а не в пизду…но это я уже отвлёкся…..кстати – в дальнейшем постараюсь воздерживаться от ненормативной лексики) Так вот…Жил на Барковке ещё один крутой чувак, то есть не крутой конечно, но модный и клёвый….под названием Гендальф или Денис Сазонов. Почему он был Гендальфом – хер его знает…единственное, что он прочитал у Толкиена, была детская книжка «Путешествие Бильбо Беггинса». В общем не особо то загонялся Гендальф по Толкиену, хотя часто строил из себя человека, перечитавшего популярного автора чуть ли не на старо-английском. Ну да Бог с ним – с Толкиеным…речь идёт о Гендальфе.
Гендальф был тогда очень модным. Очень. Конечно менее модным, чем я но всё-таки – очень модным. Кроме всего прочего, вокруг него постоянно вращались какие-то малолетние девки, которые полагали, что у него волшебные глаза (эти девки ему даже ещё одно имя дали – Загруженные Глазки или ЗаГл – для краткости.) В школьные годы Гендальф был жирным уродом, и единственное для чего его использовали девки – это только поиздеваться над пухлым ботаном. Но в 16 лет он вдруг резко вырос и вытянулся – перестал быть толстым и ботаном – стал красивым (по мнению всё тех же девок) и алкоголиком.

ASH

В марте 97 года я написал песню «Странник», которая сразу же стала хитом. У нас с Гендальфом была тогда группа. Группа называлась ASH. Чуть позже, мы узнали, что группа с подобным названием существует и в Ирландии и даже нашли её в каком-то таблоиде в хит-параде на 13 месте. Естественно, мы стали всем на Барковке показывать эту газету и хвастаться, что наша группа находится в мировых чартах. Все нам с Гендальфам верили безоговорочно – ибо ирландскую группу никто не слышал и не знал, а нас никто не слышал, но знали абсолютно все.
Так вот…Написал я значит «Странника», мы его попели немного и пошли сдавать спизженную с железной дороги медную проволоку в пункт приёма цветных металлов. На заработанные деньги мы купили бутылку пива и выпили её в подъезде дома Скорой с Егорычем и Василием (о Скорой, Василие и Егорыче речь пойдёт далее.) Через день мы с Гендальфом, Василием и Егорычем уже сидели в милиции, где следак нас прессовал и пытался пришить срок – как сейчас помню – 10 лет грозил.
Но из этой передряги мы всё-таки выкрутились сухими (мы с Гендальфом) – родителям Егорыча и Василия пришлось давать ментам какую-то большую взятку. Выкрутились и решили медью больше не заниматься….и вообще….ничем больше не заниматься и продолжать оставаться модниками и бездельниками.

День рождения

Но просто так бездельничать и модничать не получилось. Всё дело в том, что в апреле у Гендальфа был день рождения, мы напились и пошли на улицу. В этом месте стоит отметить, что в 97 году мы с Гендальфом дружили с человеком по имени Карлсон, а по жизни панком. Карлсон был нас намного старше, а как следствие – мудрее (мы правда были более модные.) Карлсон работал на какой-то поганой работе и часто покупал себе водку, иногда угощал и нас с Гендальфом (мы то вообще ни на какой работе не работали и денег на водку у нас с роду не было.) Карлсон поил нас водкой и учил понятиям. Понятия у него были панковскими. Ну вот… Вообщем , вышли мы после дня рождения на улицу и увидели там стайку девок. Девки были нас моложе, немного пугливые и носили пацифики. Раньше мы были не против пацификов, но от Карлсона к тому времени мы уже научились кое-чему и поэтому пошли к этим девкам выяснять зачем это они пацифики носят. А девки те оказались непростыми. Девки оказались Катей Терёхиной, Юлей Фирсовой и Таней Вашаевой!
Катя Терёхина, Юля Фирсова и Таня Вашаева в то время были самыми красивыми тётками на Барковке. Лена Сикорская и Наташа Клопова в то время тоже были самыми красивыми тётками в тех благословенных краях, но о них позже. Думаю, выводы очевидны. Если самые лучшие парни города встречают самых лучших девок города, то тут без блядства не обойтись. Но блядство сразу бывает только, когда тебе 20-30 лет, а до 20 лет обычно следуют всякие долгие прелюдия, которые впрочем тоже являются блядством….только блядством умственным. Точнее онанизмом.
Конечно, всё ясно когда происходят такие встречи, но не всё так просто. Не стоит забывать один немаловажный факт – Терёхина, Фирсова и Вашаева были «пионерками» - школьницами с дурацкими пацификами, а мы с Гендальфом тогда уже были признанными звёздами и поднатасканными в морали ублюдком-Карлсоном. Исходя из этого, сложилась следующая ситуация: тётки влюбились в нас до одури, а мы оставались надменными и неприступными.
В этом месте необходимо сделать одно немаловажное уточнение: девок было много. То есть, были Катя Терёхина, Юля Фирсова, Таня Вашаева – костяк, так называемой, «терёхинской тусовки», но были и ещё какие-то тётки. Возможно среди них были и какие-то другие участницы данного повествования, но история этого не помнит – если вдруг кто из читателей был среди тех тёток – пишите. Так вот…тёток было много. Возможно (хотя врятли) среди них была и ещё одна их подруга – загадочная девочка – Юля Красовская.

Дебил

В тот необычный год первое июня наступило первого мая. Первомай нас порадовал теплом, халявным вином и новой встречи с терёхинской бандой. На майские праздники были вроде бы только Фирсова и Терёхина – Вашаевой, кажись, не было тогда. А мы гуляли в те дни втроем – я, Гендальф и Дебил. Дебил был славным парнем и нашим лучшим другом. Он был моложе нас года на три – в то время разница в три года ощущается довольно сильно, хотя мы с Гендальфом не ощущали, что Дебил – ещё пиздюк совсем. Дебила звали Вова. Он учился в нашей школе, жил в богатой семье и, насколько я понимаю, внешне был очень красив. Несмотря на всё вышеперечисленное, Вован был настоящим панком. Теперь когда я вижу панков, то постоянно слышу безумный демонический смех. Откуда этот смех? Да это же я сам хохочу, пугая случайных прохожих. Я смеюсь над этими панками. Дебил – вот это панк! Дебил пил чай с сахаром, солью и мясным паштетом. Причём непросто – слегка под солёным, а солёным настолько, что глаза на лоб лезли. Дебил нас с Гендальфом любил. Любил и иногда пиздил для нас из ларька своих родителей чипсы и арахис. На Первомай мы гуляли по центральным улицам Барковки втроём. Гуляли, пили, играли на расстроенных гитарах, стреляли у прохожих сигареты и продолжали оставаться самыми модными людьми в городе. Барковка хоть город и очень большой, но меньше Москвы. Людские отношения там так или иначе постоянно переплетаются. К тому же в то время в городе была такая ситуация: весь город состоял из сплошного быдла. Нет – ну не сплошного, но каждый десятый был быдлом и гопником это точно. Остальные были лохматыми неформалами в косухах. Была ещё и третья группа людей – это мы. Мы не были не гопниками, не вонючими металлистами. Что характерно – все эти три группы жителей Барковки много пили. Но мы пили всё равно больше всех. К тому же, помимо алкоголя, в нашей среде живой интерес вызывали и другие средства саморазрушения – героин, план, клей, колёса. Но мы с Гендальфом в основном пили. Не знаю почему – может быть просто потому, что хотя Курт Кобейна мы и любили, но в культ не возводили. В культ мы возводили только себя самих – лучших парней города!

Вертолётики

В общем, тусовались мы в тот день втроем под щедрым Барковским солнцем и встретили Терёхину с Фирсовой. Разговор строился явно не на равных – мы были круче. Но девкам нравились – это факт и поэтому мы, немного поразмыслив, решили прекратить бесцельно прожигать майские выходные в одиночестве и стали прожигать их с девками. Стоит заметить – с женщинами мы общались в те времена довольно странно, особенно с красивыми. Обычно мы их приглашали выпить немного атмиса (местного плодово-ягодного вина – по цене один доллар за бутылку), причём выпить за их счёт. Девкам всё это дело ужасно нравилось и они с радостью тратили все свои деньги, отложенные на косметику и школьные обеды, покупая нам с Гендальфом пойла. Терёхина с Фирсовой в тот день одеты были круто! Даже очень. Мы с Гендальфом и Дебилом тоже были круто одеты, но по панковски и грязно. Выглядело это всё должно быть весьма контрастно – три грязных негодяя-панков и две молоденькие красавицы-мажорки. Круто! Терёхина и Фирсова купили нам выпить и постоянно угощали нас сигаретами с фильтром – мы тогда чаще всего беломор курили, да и на него денег не было.
Мы постоянно задавали тёткам некорректные и провокационные вопросы, советовали поменьше слушать Нирвану и побольше Сид Вишеза. Вован постоянно предлагал показать им вертолётик. Девки не знали, что такое вертолётик. Честно говоря, сейчас я и сам не помню точно что это. Помню только, что это как-то связано с орально-анальными действиями и как-то по панковски. В общем, не знали тётки вертолётик, но видимо догадывались. Подобные предположения можно было сделать из того, что они смущались, хихикали и уводили взгляд в сторону. В отличии от Дебила - мы с Гендальфом были более воспитанными молодыми людьми и про вертолётик темы не заводили. Хотя и поддерживали беседу, если речь о них всё-таки заходила.
Девки просили называть их Катя и Юля, но мы отказывались и звали – Терёхина и Фирсова. Иногда герлы. Тётки пытались обижаться на это, но мы не обращали внимания на их обиды и продолжали стрелять дорогие сигареты.

Жучкина

Так продолжалось до вечера, а вечером мы встретили вдруг Джошуа с какими-то другими девками. Девки у Джошуа были не очень красивые, но мы почему-то, позабыв про Терёхину с Фирсовой переключились на них. Может быть просто чтобы показать всем, что на Барковке самые крутые мы, и все тётки любят только нас. Среди Джошувских подруг в тот вечер были Венди (сестра Джошуа) и её подруги Жучкина и Крупкина. Плохо помню – вроде была ещё одна тётка по имени Ведьма, хотя имя это появилось позже – дали его ей мы с Гендальфом, ориентируясь на внешние признаки, кажется ещё был Мартин и Леплейская, которая, как выяснилось позже, а может быть и не позже, а в тот вечер, была одноклассницей Терёхиной, Фирсовой, Вашаевой и Красовской.
Мы бросили Фирсову с Терёхиной и пошли гулять с этими. Тут сразу же, и самое удивительное без особо видимых причин, произошёл казус: я стал кокетничать с Жучкиной, Гендальф стал кокетничать с Жучкиной. Почему так случилось я не знал тогда, не знаю и сейчас. Рядом были две лучших тётки города – Фирсова и Терёхина, которых и поделить на двоих было легко, но нам почему-то понадобилась именно одна и именно Жучкина. Внешне Жучкина не была красивой, не была и некрасивой – была обычной. К тому же она носила скобки и одевалась в неформальскую одежду – извечные чёрный балахон и чёрные джинсы. В общем, поступок наш был абсурден. Абсурден, но очень нам характерен. Самое главное, что никаких разногласий между нами с Гендальфом тогда не произошло – мы стали красоваться перед Жучкиной вдвоём и даже разрабатывали какие-то совместные действия для её склеивания.

Загруженные Глазки

Но надо сказать – Гендальф тогда победил. Победил, конечно, вероломно и подло. Однажды, гуляя с Дебилом и Жучкиной, Гендальф вдруг стал прикидываться, что ему плохо. Стал каким-то мрачным и необщительным. С первого взгляда может показаться, что он решил прикинуться больным, но это только с первого взгляда. Это только человеку, которого кроме телевизора, корпоративных вечеринок и Пабло Коэльо больше ничего не интересует, могло так показаться. Гендальф прикинулся не больным. Гендальф изобрёл лучше! Он прикинулся заколдованным! В те годы на тусовке было две тёмные личности – Исаев старший и Бак (он же Э). Если Бак действительно немного со странностями, то Исаев, как выяснилось в дальнейшем, вполне адекватный чувак. Но Гендальф сообщил, что тёмные силы в лице Исаева и Бака навели на него порчу, ему плохо и кажется вообще – сдохнет скоро. Естественно Жучкина на это повелась и всю дорогу сострадальчески задавала один и тот же вопрос: «Гендальф, ну что с тобой?!». Гендальф на её вопрос отвечал что-то жалобное, а Дебил сказал, что «ничего – просто он бабу себе по буферастей нашёл!» - что взять с панка!
В то время нашей характерной чертой с Гендальфом было выдумывать всякий бред, убедительно его распространять, чтобы все верили и самое главное – самим верить в него. Это дело называлось – «внедрять в жизнь у-вэй». Что означает у-вэй мы не знали, но про это пел Гребенщиков, а мы его тогда считали четвёртым по крутизне человеком в мире – после нас двоих и Фредди Меркьюри.
Поверили мы в то, что Гендальф заколдован и сами с ним. Даже повесили в серьги что-типо бирюзы – якобы бирюза оберегала от нечестии, кроме того – в кармане стали таскать с собой ладан и при виде Бака и Исаева бормотали себе под нос молитвы.
Именно тогда Гендальф вдруг научился что-то такое делать со своими глазами, чтобы казаться заколдованным. За это его и стали звать некоторые девки – Загруженные Глазки, а чуваки обычно сокращали до Загл. Чуваки вообще нас с ним не долюбливали. И надо сказать – было за что.
Жучкина досталась Гендальфу, но всё равно продолжалась считаться как бы «общей» и я мог с ней совершенно спокойно заигрывать и даже увести её у Гендальфа. Но я этого тогда делать не стал. Поломав пару дней Ваньку, я просто разлюбил её.

Стервы

Обычно нам кажется, что чем мы старше, тем быстрее идёт время. В детстве события, несмотря на всю их яркость и новизну происходят как бы плавно и размеренно, но чем старше мы становимся, тем быстрее становится жизнь. Если в пять лет нам кажется, что до следующего Нового Года целая вечность, то в тридцать пять складывается ощущение, что следующий Новый Год наступит в ближайшие выходные. Да – возможно так оно и есть. Возможно. Но в 97 году это было ни так. Несмотря на то, что нам было совсем мало лет тогда – жизнь проносилась с невероятной скоростью и складывалось впечатление, что за один день происходят события, рассчитанные не менее, чем на год. То же самое касалось и людей, живших в то время и окружавших нас с Гендальфом. Если при наших первых встречах с терёхинской компанией, тётки нам казались малолетками со смазливыми мордашками, то уже буквально через месяц их стало не узнать. Терёхина, Фирсова и Вашаева стали настоящими стервами! Выглядели они правда всё-равно, как школьницы, но уже скорее, как старшеклассницы из фильма.
Поначалу они ломали из себя таких невинных милых малолеточек, но уже через месяц превратились в таких….эээ…..сучек в общем. С одной стороны недотроги, с другой – мимика и ужимки, постоянно держащие тебя в напряжении. Они были очень молоды. Они были очень молоды и в то лето от них пахло сексом. Лето было жаркое, а многие наши знакомые в то время были из рок-н-рольной среды и потому, от них тем летом пахло потом и блевотиной, а от терёхинской бригады пахло похотью. Всё это дело ещё дополнялось тем, что тётки учились в местной спец. школе. Школа была английской направленности и там была школьная форма – тётки носили коротенькие килты.

«Совсем немного»

Летом мы с Гендальфом планировали записать два альбома, но вместо этого стали ещё больше пить атмис. К тому же я вдруг померился со своей невестой. Невесту звали Скорая. Фамилия у неё была не менее странная, чем то имя, которым называли её мы – Скорых. Мы снова мотались втроем, но теперь вместо Дебила с нами моталась Скорая. Куда делся Дебил я не помню, но на какое-то время он почему-то пропал. Хотя нет! Нас стало четверо! Как же! С нами усиленно начал тусоваться тогда наш одноклассник Василий – бывший гопник и хулиган и нынешний, естественно нынешний тогда, любитель беломора, атмиса и Курта Кобейна. Василий был тоже хорошим другом. Хорошим и склизким, как и мы. Он тоже обожал всевозможные интриги, сплетни, шушуканья за спиной и козни – одним словом уважал Вася местную дипломатию. Кстати, именно с него и пошло то, что мою невесту все стали звать Скорой.
Несмотря на то, что Скорую я тогда считал своей любовью всей жизни, я не был против когда друзья подтрунивали над ней и надо мной – над о мной относительно её и раскручивали Скорую на атмис. Правда Скорая почему-то в основном покупала «варвару» - это почти тот же атмис, но атмис мы любили больше. Один из плюсов Скорой так же был, что она, как и терёхинская компания курила сигареты с фильтром и мы хотя бы на небольшое время тоже могли курить бонд вместо осточертевшего уже беломора.
Обычно мы вчетвером ходили пить атмис…тьфу блядь…варвару на реку под мост, но иногда приходили и в сквер Пушкина – главное место сбора тусовки. Со Скорой я туда ходить не любил. Во-первых, к ней постоянно пытались подкатить какие-нибудь местные олигофрены, во-вторых, что прежде всего меня смущало, в сквере собиралось множество наших с Гендальфом подруг, а Скорая мешала.
В итоге к несчастью или к радости она сдала экзамены и свалила к бабушке в деревню. В деревне у неё был какой-то местный хахаль. Он был конюхом. Скорая постоянно рассказывала нам с Гендальфом какой крутой её конюх и как они с ним пиздили колхозных баранов. Мы с Гендальфом смеялись и морально унижали Скорую, конюха и всё их ёбанное мировоззрение. Мы то, в отличии от моей невесты, прекрасно понимали, кто действительно в этой жизни крут и чем в ней (в жизни) следует заниматься. Перед отъездом Скорая обещала мне хранить верность и изменять с конюхом «совсем немного». Как выяснилось спустя некоторое время – понятие «совсем немного» означает глубокий минет.

Леплейская

Скорая уехала и я загрустил. Но грустил недолго. То есть может и долго, но образ жизни продолжал вести себе соответствующий. К тому времени Гендальфу уже надоела Жучкина. Не знаю почему. Не знаю но догадываюсь. Ладно. Это не важно.
Мы ехали с Гендальфом в троллейбусе, и там же ехала Жучкина. Я ехал расстроенный убытием в колхоз моей невесты и поэтому стал приставать к Жучкиной – кокетничать и заигрывать желаний не было. Так оказалось, что я стал усиленно тусоваться с Жучкиной. Терёхина, Фирсова, Вашаева наблюдали за всем этим делом, то есть роман Гендальфа с Жучкиной, мой с Жучкиной, со Скорой с явным раздражением. Они то ведь тоже всё прекрасно понимали. Понимали, что лучше их в этом городе никого нет. Мы в общем то тоже это понимали, но к тому времени уже были сильно зазвездившимися и поэтому вели себя подобным образом.
Периодически с Терёхиной, Фирсовой, Вашаевой объявлялась Красовская. Красовская была безумно красива, но по характеру менее энергична, по крайней мере вела себя почему-то тише остальной тройки. Кроме загадочной девочки Красовской, с ними постоянно стала тусоваться Леплейская. Леплейскую мы знали давно, но до Терёхиной особо не контактировали.
Леплейская была рыжая, эксцентричная, много бухала и любила Каспера. Каспер играл гранж и был наркоманом. Частенько мы с Гендальфом пили с ним атмис и обсуждали знакомых тёток и группу Нирвана. Каспер тоже считался секс-символом тусовки. Естественно у него были серьёзные аргументы в поддержку своего статуса и в ущерб статусу нашему. Один из главных аргументов был героин. Естественно, что все крутые тётки, особенно в том возрасте, спят и видят как бы лишиться невинности с настоящим музыкантом-наркоманом. Мы с Гендальфом о героине знали многое, но не кололись и захватывающих драг-историй знали, естественно, гораздо меньше. Зато мы умели плести интриги и играть на публику. В итоге Каспер оставался секс-символом № 2 в городе. Но в силу своего характера, он продолжал относиться к нам с Гендальфом доброжелательно. В принципе мы отвечали ему взаимностью.
Так вот….Леплейская любила Каспера. А Каспер её не любил. Каспер любил наркотики, Курта Кобейна и Терёхину Катю. Хотя к Леплейской относился хорошо, иногда поил её водкой и даже сочинил про неё песню «Я сплю с Плю» - вроде больше слов там не было. Я к Леплейской тоже хорошо относился, но водкой её не поил – поила она меня. Поила и рассказывала про свою несчастную любовь – про Каспера. Я её успокаивал и в ответ рассказывал про свою невесту Скорую, уехавшую блядовать на село. Леплейская понимающе кивала и спрашивала совет. Я пытался давать советы, но Леплейская в этот момент обычно начинала блевать, и я вместо советов держал её рыжие волосы, спасая причёску, посвящённую Касперу, от рвотных масс.

Пионеры

Новая тусовка не долюбливала неформалов, а неформалы не долюбливали новых, которых «старые» звали пионерами. Пионеры были разные. Часть пионеров не внешне, не внутренне не отличалась от «стариков» - так же носила косухи, презирала мажорство и новые музыкальные направления. Женщины в среде «стариков» выглядели ужасно. Мужчины выглядели чуть лучше. В среде «стариков» было скучно и мрачно. Они слушали скучную надоевшую всем музыку и всех окружающих считали предателями рок-движения. Мы в то лето ещё поддерживали некоторые отношения со старой частью, но наши взгляды были устремлены в другом направлении. Рок музыку мы тогда ещё слушали и даже пытались играть, но вот люди, вращающиеся в рок-кругах были для нас уже вчерашним днём. Нам не хотелось просто пить тяжёлую мрачную водку и сидеть ныть, нам хотелось пить лёгкий весёлый атмис и веселиться. Поэтому большую часть времени мы проводили среди «пионеров». Пионеры нас любили. Видимо сказывалась разница в возрасте – мы с Гендальфом были старше, и все нас очень уважали. Пионеры, естественно, уважали. Старики в основном считали нас суками и пытались набить нам рожи.
В итоге большую часть времени мы стали проводить на Памятнике Победы, где собирался молодняк. Молодняк отличался от стариков ещё тем, что его представители по большей части были выходцы из обеспеченных семей. Они учились в престижных школах, курили сигареты с фильтром и иногда даже пили пиво. Мы с Гендальфом позиционировали себя как живых легенд и требовали, чтобы пионеры делились с нами пивом, а самое главное, чтобы гёрл-пионеры любили нас и страдали по нам. Никто против этого не был. Всем очень нравилась сложившаяся атмосфера – пьянки, любовные интрижки.

Егорыч, Танька, Лерочка

На какое-то время я решил, что пора бы немного от всего этого передохнуть. Взял гитару, магнитофон со встроенным микрофоном и уехал на дачу писать альбом и кататься на велосипеде. Когда я вернулся, то обнаружил, что за моё отсутствие произошли изменения. Во-первых в нашей компании стал активно присутствовать Егорыч, который, как и Василий, когда-то был нашим одноклассником. У Егорыча была охуенная внешность! Егорыч был какой-то смесью Барта Симпсона, Буратино из известного советского фильма и Пушкин А.С. в одном лице. По началу, ещё в школе, мы звали его Симпсон, но потом вдруг почему-то стали называть просто Егорыч. Некоторые его звали Пушкин. Егорыч был необычным чуваком. Во-первых – уже упомянутая внешность, во-вторых, он был сумасшедшим радиолюбителем и мог спаять любой прибор из любых подручных средств. Всю свою квартиру он нашпиговал всевозможными жучками и прочими устройствами слежения и плёл какие-то непонятные нам козни против своей матери, с которой враждовал. Да! Я же ведь уже упоминал Егорыча! Это с ним мы сдавали те злополучные медные провода! Так вот…Третья странность Егорыча заключалась в том, что жил он в каком-то дореволюционном доме на первом этаже и попасть к нему в квартиру можно было практически с улицы. Квартира была в самом центре и мы частенько наведывались к нему в гости, нагло и без спроса шмоняя его холодильник, кладовку, в которой порой удавалось найти немного какой-нибудь настойки, и места заныкивания сигарет – курил Егоры ЛМ. Особенно стало хорошо, когда мы обнаружили, что ключ от моей квартиры подходит к Егорычевской входной двери, но подробно о Егорыче и его флэте позже.
Так вот…вернулся я в город и обнаружил, что появился Егорыч. Ещё я обнаружил, что Гендальф частенько стал ходить тусоваться в один дворик в центре. Чуть позже я обнаружил, что он тусуется там не один, а с двумя тётками.
Первую звали Таня Купряшина, а вторую – Лера Купряшина. Тётки были сводными сёстрами и совершенно друг на друга не похожими. Таньку я знал и до этого, но довольно мельком знал. Танька была «приторным» примером гранджера. Хотя она тогда ещё и не кололась кажется, но депресняк наводила жуткий уже в ту пору. Внешне она мне совсем не нравилась. Гендальфу она тогда видимо тоже не особо нравилась и он обхаживал Лерочку. Лерочка по телосложению была очень маленькая. Совсем кроха. Тогда она мне не осбо приглянулась, хотя спустя время я стал её считать очень привлекательной. Через несколько лет спустя описываемых здесь событий Лерочка выйдет замужь за музыканта, родит, лет в 18 наверное, первого ребёнка, потом ещё штуки две детей и эмегрирует в Париж. Я как-то, спустя годы, встретил её в автобусе. Она ждала очередного ребёнка и ехала на приём к акушеру, при этом, оставаясь совсем крошкой, смело предъявляла кондуктору проездной билет для школьника. Но я забежал вперёд….Вообще, я планирую в конце повествования рассказать про всех героев, что с кем стало в дальнейшем.

Идиот и Сухарь

Гендальф и Лерочка стали как бы вместе. Но в то время всё было так запутано, что через некоторое время за ней ухлёстывал уже Егорыч. Гендальф переметнулся к Таньке. Меня это слегка шокировало. В то время мы докучи в очередной раз из-за чего-то стали мало общаться и тому подобное – короче что-то у нас тогда произошло с Гендальфом. Но подобные вещи происходили у нас регулярно.
Я стал гулять с Василием и Дебилом. Дебил привёл новых друзей. Их звали Идиот и Сухарь. Как можно заметить из их имён – парни были панками. Идиот и Сухарь были нас младше. Причём сильно младше. Но возраст не являлся помехой для их образа жизни. Идиот нашёл на помойке гитару с одной струной – ходил по городу, играл на одной струне и просто громко орал матом. Сухарь обычно садился на лавочку в людном месте и засовывал руку в карман. Карманы у Сухаря были дырявые. Сухарь дрочил, а потом подбегал к прохожим и сначала долго им рассказывал про своего брата, которому делали операцию на голову и забыли в мозгу какой-то металлический предмет, по словам Сухаря. Прохожие начинали охать и пытаться утешить Сухаря. Сухарь в ответ подносил к лицу прохожих руку, которой только что онанировал в кармане, и спрашивал – чем пахнет.
Про Панков, конечно, можно рассказывать бесконечно, но я отвлёкся..
Тусоваться мы стали в основном с Василием. Василий на Гендальфа очень злился, обвиняя его в том, что он променял нас на бабу. Гендальф постоянно мотался к Таньке. Танька жила одна в квартире, а в соседнем от неё доме жила её бабушка, у которой Танька отливала самогон. Не прошло и недели, как Василий тоже стал туда мотаться. Панки куда-то пропали и я остался один.

Красная майка

У меня появилась красная майка. Майка была очень клеевая! Может сегодня, пройдя по крупному городу в подобной майке, никого особо не удивишь,но тогда я твёрдо знал – лучше этой красной майки одежды в городе нет ни у кого. Долгое время спустя, девки будут помнить мою красную майку и называть её «а! та самая – легендарная красная маечка!»
Тут стоит сказать вот ещё о чём. В конце 90-х на Барковке появилась молодёжная передача «Без фильтра». Молодёжь передачу, сделанную специально для неё, не смотрела и к лету 97 проект закрыли. Закрыли и сразу же стали раскручивать новый бренд – «Слэм». «Слэм» смотрело много народу первое время. Но смотрели не потому, что было интересно, а потому, что в передаче постоянно показывали каких-нибудь известных тебе лично чуваков и чувих. Вёл Слэм Макс Зелинский. Зелинский стал тогда теле-звездой. Он тоже в общем-то тусовался. Лично я с ним практически не общался, пытались только как-то раз отпиздить досаждавших юным рейверам гопников. Зелинский был довольно пафосным, но вроде бы безобидным. Правда в дальнейшем он женился на женщине, которую я очень любил, но потом она его бросила.
Слэм передачей был поганой. Но вот его раскрутка удалась вполне. Во-первых: Зелинский, которого многие знали, во-вторых: в заставке играла модная и новая тогда музыка Оффспринг, в-третьих: в заставке показывали барковскую тусовку и кто-то кого-то узнавал, в четвёртых: Слэм начали рекламировать в начале лета, если не ошибаюсь, а первая передача вышла в сентябре. За это время, то есть за почти три летних месяца, они отсняли несколько передач и использовали некоторые их фрагменты для раскрутки передачи. Самым популярным был фрагмент, где мы с Гендальфом отвечаем Зелинскому на вопрос. Я в том фрагменте был в красной майке! Вопрос был что-то по типу: «пользуетесь ли вы услугами секонд-хэнда?», на что я искренне и с гордостью ответил: «Нет! Группа Ash не нуждается в услугах секонд-хэнда.» Оператор выключил камеру и мы с Зелинским стали обсуждать как накануне пытались спасти от гопников юных рейверов. Этот фрагмент с нами я видел лишь однажды и то сквозь сон – совсем мельком. Хотя крутили его постоянно и девочки подбегали ко мне и рассказывали мне, что видели меня, и я был в красной маечке. Что тут было поделать….Я одаривал девочек улыбкой….и любовью.
Погуляв пару дней в одиночестве в красной майке, я понял, что простые граждане по достоинству мой прикид оценят едва ли и отправился на тусовку к Памятнику Победы. Народу там за время моего отсутствия явно прибавилось. Особенно много было девок. Девки, в большинстве своём, были молоды, красивы и похотливы. Все были в восторге от моего появления. Особенно от моего появления в красной майке.

Нравоучения Леплейской

Жучкина была из «молодых», но по жизни смахивала скорее на человека из «старых». К тому же она не любила сплетни, деньги, сигареты и алкоголь. Леплейская, как выяснилось, была ни только одноклассницей Терёхиной и Ко, но ещё и близкой подругой Жучкиной. А выяснилось это так.
Пришёл я однажды на Памятник, ко мне сразу же подлетела Леплейская и сказала, что нам нужно серьёзно поговорить. По её виду было ясно – разговор не о Каспере. Оказывается Леплейская является близкой подругой Жучкиной и ей, как подруге, не нравится смотреть, как я якобы использую Жучкину. Леплейская потребовала меня отказаться от блядования и уделять побольше внимания Жучкиной, потому как последняя любит меня очень сильно и полагает, что я её тоже люблю и мы с ней типа бой-рфенд и гёрл-френд. Поначалу я действовал, как обычно: на вопросы Леплейской отвечал бредом. То есть не бредом, а как бы с философской точки зрения – говорил, что, конечно же люблю Жучкину и иначе быть не может, ибо люблю всех живых существ на этой планете и тому подобную чушь. Леплейская на это почему-то не повелась, что странно…Тогда я прямо заявил, что люблю Терёхину, Фирсову, Вашаеву и Красовскую, а Жучкина – зануда, дура и вообще...типа не пара мне! Леплейская размахнулась и дала мне со всей силы по роже. Причём кулаком и прилюдно. Я особо злиться не стал. Даже наоборот прислушался к её советам. Мне предстояло выбирать: связать свою жизнь с Жучкиной или ходить в красной маечке и заигрывать с терёхинской компанией. В этот раз я сделал более разумный выбор, нежели несколько месяцев ранее.

Осень

Вскоре на Памятник Победы стал подтягиваться и Гендальф с Танькой, Василием и ещё некой Светкой. Светка была очень энергичная и пыталась трахнуть Василия. Василий её сильно боялся.
Светка была из спального района Барковке. В этом районе жила некая Ольга. У Ольги была отдельная квартира, а точнее настоящий притон. Я побывал там однажды и в ужасе сбежал. Народу в комнате собиралось человек по двадцать. Народ был очень стрёмный, местами знакомый. Кто-то там бухал, кто-то кололся, кто-то сношался, кто-то играл на гитаре Егора Летова. Квартира выглядела как полный щед. Причём в это логово постоянно заявлялся как местный сброд, так и жутковатого вида приезжие – приезжие автостопом. Периодически к Ольге заглядывала милиция и кого-нибудь вязала – повод находился постоянно, к тому же частенько на квартире оказывались какие-то пиплы, находящиеся во всероссийском розыске. Так вот…Съездив туда раз, я понял, что ещё слишком молод и хотя гублю свою жизнь алкоголем и никотином, но губить её ханкой и зоной как-то ещё не очень готов. У Ольги частенько тусовалась Света Кистенёва, которую все называли Пиздюшкой. Пиздюшка была очень смешная, добрая и визгливо разговаривала. Как и большинство её ровесниц Пиздюшка тогда слушала Курт Кобейна.
Вся эта тема шла от новой подружки Гендальфа Таньки. От этой темы очень сильно пахло депресняком, героином и суицидом. Происходило это уже в августе и выглядело довольно контрастно на фоне беззаботных и солнечных майских дней. Лето угасало. В город ползла осень. Я стал много времени проводить в подобных компаниях. Главные ассоциации с этим временем – какие-то непонятные квартиры, самогон Танькиной бабушки и постоянные выяснения отношений между собой. Эти выяснения отношений всех просто сводили с ума! Очень характерный пример;
- Ну говори.
- Чего говорить?
- Ну говори.
- Чего??
- Говори.
- Я не знаю, что ты хочешь услышать от меня!!!
- На самом деле тебе эт просто всё так кажется.
- Что кажется?
- Что не знаешь.
- Ничего мне не кажется.
- Тебе кажется только, что тебе ничего не кажется, а на самом деле ты знаешь.
Подобные разговоры длились часами. Крыша ехала.

Конопляная кашка

Как-то мы пьяные пришли к Лерочке. Лерочка была дома одна. Вроде она жила с родителями, но в тот день была одна и квартира не смахивала на те, где живут с родителями. Мне очень хотелось есть и я попросил Лерочку дать мне что-нибудь. У Лерочки не было абсолютно ничего. Абсолютно ничего кроме конопляной кашки с сахаром. Жрать хотелось сильно и я стал есть кашку. Кашку я ел тогда впервые и исключительно потому, что был голоден. Леплейская ела кашку со мной. На меня она совершенно никак не подействовала, а вот у Леплейской стало рвать крышу и просто рвать. Рвало её на машину, стоящую под окнами Лерочкиной квартиры на глазах у удивлённых местных бабулек. Мы решили не палиться и не мотаться пьяной оравой по городу, смущая бабулек и ментов и отправились бухать дальше на безлюдный пляж в какие-то кусты. Накануне из деревни наконец-то вернулась Скорая. Скорая обрадовала меня весёлыми историями из сельской жизни, смакуя рассказала как в бане делала минет конюху. Я, в принципе, был уже готов к подобному обороту и как-то более менее легко сказал, что-то типа «ну ладно…я пошёл тогда….есть сигарета?» Воспринял легко, но всё-таки небольшой осадок оставался. Поэтому во время пьянки на пляже, я стал успокаивать Леплейскую, вдруг вновь закатившую истерику по Касперу, ссылаясь на то, что прекрасно её понимаю. Что-то я там такое гнать ей стал жутковатое и возвышенное, про вечную любовь и всё такое. Леплейская громко ревела и просила привести ей Каспера. Каспер в тот вечер был в местном очень модном клубе MixUp. Гендальфу с Танькой пришлось идти в MixUp, искать там Каспера и уговаривать его идти успокаивать в усмерть пьяную и под кашкой Леплейскую. Каспер не пошёл.
Леплейская в очередной раз начала блевать, а я держал её волосы и гнал про вечную любовь. Вечер был каким-то «мятым» и мне становилось скучновато от всех этих соплей и разбитых сердец. Когда я понял окончательно, что мне всё это дело надоело, а так же, что я почти протрезвел, умывая холодной речной водой фейс Леплейской, я решил идти в MixUp. Куда в тот вечер делась Леплейская я не помню, но Гендальф и Танька пошли вроде бы со мной.

MixUp

Осень надвигалась, но мы её старались не замечать. У нас с Гендальфом началась институтская практика. Все одногрупники уехали на месяц собирать что-то в поле – то ли свёклу, то ли морковь, то ли ещё какую-то дрянь. А мы с Гендальфом достали кучу справок о нашей физической непригодности для всех видов работ и остались в городе. Практику мы проходили в институтской столовой. Обычно мы приезжали в столовую часа на два позже положенного и жаловались местному работнику дяде Коле, что бухали вчера и нам хуёва. Дяде Коле подобное состояние было не чуждо и он советовал нам походить по институтской территории по стрелять сигарет и посидеть у входа в столовую покурить, отдохнуть. Покурив и отдохнув мы шли работать. Нужно было отнести мешок того-то туда-то, а обратно принести ящик с тем-то и поставить его туда-то. Вместе с нами практику проходили какие-то явные ботаны – они то ящики и таскали, а мы продолжали курить. Потом мы ели в этой столовой какие-то отбросы, которые нам давали заботливые тётеньки и шли домой думать куда сегодня сходить и где найти мелочь на атмис.
Тогда мы стали часто ходить в MixUp. В сам клуб мы не заходили, а тёрлись в фойе или в сквере у входа. Внутрь не заходили потому, как считали себя тогда звёздами рок-н-ролла и считали музыку техно безбожной. Несмотря на это нам очень нравилось всё сопровождающее этого направления – кислотная одежда, беззаботность, веселье, наркотики и главное – рейверши. Рейверш мы постоянно отчитывали и ругали. Дело в том, что основная масса рейверш тогда была из бывших гранжей, панков и им подобных. Терёхина, Фирсова, Вашаева и волшебная девочка Красовская тоже стали тогда рейвершами.
- Терёхина! Ну к подь сюды!
- Ой, Гендальф, Конрад! Привет!
- Ты чё эт сюда припёрлась?!
- Ну так….потанцевать…
- Ааа! Придала значит Курта Кобейна?!
- Нет! Я его люблю!
- А чё пришла тогда?
- Ну…так…потанцевать…Я только разок!
- Ладно уж….хрен с тобой! Где Вашаева?
Из окрестностей MixUp’a нас с Гендальфом было зауши не вытянуть!
К тому времени появилась ещё одна компания тёток, подобных терёхинской шайке – Сикорская и Клопова. Как и следовало ожидать – их компания была тоже как-то тесно связана с компанией Терёхиной – сучки держались друг-друга! Нам с Гендальфом особенно запомнилась юбка Клоповой. Юбка была сделана из какого-то лёгкого материала, хорошо облегала её фигуру, к тому же сбоку имела разрез почти до задницы. Клопова стала официально именоваться С Разрезом, а Сикорская, исходя из логики – Без Разреза – фамилии их мы тогда кажется не знали, а имена вообще мало у кого когда помнили. С Разрезом и Без Разреза тоже ходили в MixUp и мы с Гендальфом им тоже очень нравились. Неопровержимые доказательства последнего были предоставлены обеими через год после описываемых здесь событий.

26 девочек ASH

Я любил Терёхину, Фирсову, Вашаеву. Гендальф любил Терёхину, Фирсову, Вашаеву. Чуть больше я любил Вашаеву, а Гендальф чуть больше любил Терёхину. Фирсову мы любили одинаково. Но мир на этой компании клином не сошёлся, к тому же Терёхинская компания в полном составе была больше – взять хотя бы туже Красовскую! Будучи реальными чуваками, секс-символами и рок-звёздами мы с Гендальфом решили, что ни к чему нам из-за тёток враждовать и конкурировать, взяли и поделили их.
Мы пришли к Гендальфу, сели на кухню и составили список наших подруг. Их получилось 26. Естественно мы считали только самых близких. Мы их называли фанатками. Так вот…26….Может быть их было конечно и 25 или 27 – я не помню точно. Может быть мы специально выбрали 26, чтобы можно было легко поделить их между собой. Собственно, это деление никого ни к чему особо не обязывало на деле, каждый мог крутить роман с любой из них, но каждый знал, что эта – моя, а эта – твоя. Список мы составили на клочке, вырванном из тетради. Каждая тётка получала свою оценку от меня и от Гендальфа, а потом мы смотрели и делили их, исходя из оценок. Удивительнее всего то, что этот список сохранился! Он несколько лет валялся где-то у Гендальфа и я искренне полагал, что его уже и в помине нет, а несколько лет назад он вновь попал ко мне в руки! Очень было весело мне, спустя годы, рассматривать этот наш делёж и оценки! Естественно, некоторых тёток из этого списка я уже не помню совершенно. Составив список сфер влияний мы вышли к Гендальфу в подъезд и скрепили наш договор росписями на подъездных стенах. Надписи мы сделали примерно следующего содержания: «Я люблю Гендальфа! Марина», «Я хочу ASH! Джеси», «Мы любим Конрада! Девочки из Терновки», «ASH круче всех! Лена и Катя», «ASH – козлы! Каспер»

Самогон

В августе Гендальф ездил недели на две в Москву. Я в это время чем-то занимался – не помню чем, а Василий и Танька тусовались вместе. Понятие порядочности и верности в те годы у нас было развито слабо.
Гендальф приехал и мы стали зависать вчетвером – я, Гендальф, Танька и Василий. Иногда был Егорыч. Между Гендальфом, Танькой и Василием чувствовалось напряжение. Мне все их эти дела были безразличны – Танька меня не интересовала. Меня интересовали Терёхина и Фирсова, Вашаева и Красовская, но из-за того, что все мои приятели крутились вокруг Таньки, я видел их редко. Мы постоянно бухали то у Таньки, то у Гендальфа и я периодически оставался за столом один, а они шли в комнату выяснять отношения. Через некоторое время приходил Гендальф и заявлял мне, что я его лучший и единственный друг, и только я его понимаю, а все остальные – козлы. Потом он уходил, приходил Василий и говорил, что всё вообще клёво, просто Гендальф чё-то сам себе накручивает. Василий уходил. Приходила Танька и говорила, что сейчас она попробует найти ещё немного самогону. Я сидел пьяный и выслушивал весь этот бред, оставаясь совершенно равнодушным к услышанному и не особо понимая, что все мне пытаются рассказать. Мне было тогда насрать на них. К тому времени мои приятели стали мне наскучивать. Мне хотелось спорить с Терёхиной, язвить друг-другу с Фирсовой и кокетничать с Вашаевой, но я вновь и вновь пёрся в эти сумеречные кухни пить там самогон Танькиной бабушки и выслушивать моральные помои моих друзей.
Всё разрешилось 5 сентября 1997 года. 5 сентября 1997 года нашему любимому с Гендальфом Фредди Меркьюрри исполнилось бы 51 год, и 5 сентября всё более менее разрешилось в нашей компании.

День рождения Фредди

Мы с Гендальфом никогда не пропускали «значительные даты». Постоянно отмечали дни рождения и даты смерти музыкантов. Фредди был тогда для нас №1 и само собой его день рождения не мог остаться незамеченным. Правда ничего особенного мы устраивать не планировали – просто поехали пить самогон к Таньке. Василий, естественно, поехал с нами тоже.
Ничего нового там не происходило, я сидел на кухни и пил, а друзья устраивали разборки в комнате, периодически приходили ко мне по одному пьяные и недовольные, выпивали и шли разбираться дальше. В тот вечер на хату зашла Пиздюшка. Пиздюшка оказалась кстати потому, как мне нужен был собутыльник. Мы стали пить с ней. Я рассказывал Пиздюшке о своей легендарной жизни, о Терёхиной с Фирсовой, о Скорой. Пытался внушить ей, что кроме Курта Кобейна есть ещё масса других крутых чуваков, объяснял что-то про анархию – в общем нёс обычны пьяный бред. По выражению лица Пиздюшки я понял, что ей со мной бухать очень весело.
В итоге я сильно нажрался. Спустя некоторое время я начал время от времени перемещаться по квартире. В комнате происходили какие-то странные вещи, но я был сильно пьян, к тому же уже был вечер, а свет не горел, и видел я всё в тумане. Точно не помню, где был Гендальф, кажется сидел на полу в углу, но Василий с Танькой точно помню лежали на диване. Кажется они занимались сексом. Или может быть только собирались. Я решил, что народ тут и без меня неплохо разберётся, а вот самогонка сама себя выпить врятли сможет и пошёл на кухню. Посидев там некоторое время, я вдруг понял, что давно никто не выходил из комнаты и куда-то пропала Пиздюшка. Я вернулся в комнату. Василий с Танькой всё также облизывали друг-друга на диване, но ни Гендальфа, ни Пиздюшки не было. Тут я заметил какую-то суету на балконе и направился туда. На балконе происходило забавное действие: Гендальф висел, а Пиздюшка его держала за руки. Хоть я и был уже в говно, но всё-таки смог догадаться, что Гендальф пытается покончить жизнь самоубийством, а Пиздюшка пытается его спасти. В тот момент я искренне полагал, что квартира расположена где-то между 4-7 этажами. Я естественно тоже начал спасать Гендальфа. Гендальф бубнил, что-то по типу «Я ухожу к Фредди и Курту!» Странно было то, что Гендальф вдруг решил прибегнуть к помощи суицида – пил он конечно много, склонность вляпываться в тёмные истории у него тоже была, мог даже в виде спортивного интереса ни только алкоголем с травой развлекаться, но и по интереснее что-нибудь придумать, но склонности, даже намёка на склонность к суициду у него никогда не было. Хотя время ответило на все эти вопросы, но об этом чуть позже.
В общем, вытащили мы его с Пиздюшкой и отвели на кухню, чтоб он там выпил немного и посидел подумал.
Мы с Пиздюшкой остались в комнате и стали разговаривать с Василием. Вернувшись на кухню, и наконец-то включив свет (сумерки в тот вечер достали!) я без капли удивления обнаружил Гендальфа, сидящего на табуретки с окровавленным ножом. По-моему, ничего удивительного – Гендальф вскрыл себе вены. Тут все начали много материться. Я позвал Василия, тот тоже много матерился. Матерились потому, что все были в дребадан пьяные, физически и морально очень уставшие, а тут приходится возиться с Гендальфом. Если не ошибаюсь, Василий дал ему слегка по роже. Естественно на флэту не было ни бинтов, ни прочих штук. Единственный антисептик был самогон. Мы вылили Гендальфу на руку самогону, перетянули какой-то тряпкой. Бля! Это сейчас я пью алкоголь когда хочу, какой хочу и проблем с его покупкой у меня нет, а тогда было сложно решить, что для нас важней Гендальф или сто грамм сэма. Мы выбрали Гендальфа, но выбрали скрепя зубами.
Спустя время, я обнаружил некоторые детали, пролившие свет на эту историю. Квартира располагалась ни на 7 и даже ни на 4 этаже, а на 2. Причём под балконом был высокий земляной холм – получалась высота метра 2 максимум. Вены Гендальф себе естественно не вскрыл – порезал просто руки слегка. После этого всё встало на свои места: Гендальф не склонен к самоубийству и Гендальф жить не может без концертов на публику.

Стрекоза, Настя, Партизанка

После этого всё как-то немного улеглось. Василий стал жить с Танькой, а мы с Гендальфом начали тусоваться без них. В ту пору на тусовке появилось много новых тёток, две из которых оставили свой след в нашей с Гендальфом жизни. Первую звали Настя, вторую Марина.
Настя, как выяснилось, училась в той же школе, что когда-то и мы с Гендальфом. Она была маленькая и очень миленькая. Вообще, есть такой тип людей, которые всегда всем нравятся, я знал таких несколько – одна из них была Настя. Несмотря на то, что Настя была маленькой, милой, тихой и похожей на ребёнка, она была отвязанной тёткой – любила бухать, колёса и имела склонность к суициду. У Насти была подруга Партизанка. Партизанка не была безумно-красива, но зато была мега-сексуальна! Особенно красивыми у неё были ноги, не дававшие нам с Гендальфом покоя. В принципе, внешне и по темпераменту Партизанка подходила под тусовку Терёхиной, но у неё была несколько другая компания – в основном профессиональные джазмены, почитатели винта. Спустя год-два Настя на длительное время станет гёрл-френд Гендальфа, но это уже другая история.
Если Настя так и осталась Настей, то Марину мы, точнее Гендальф, сразу же переименовали в Стрекозу. Стрекоза была очень высокая, шумная и с кучей каких-то загонов, по типу спортивный образ жизни, ненависть к алкоголю и сигаретам, лесбиянство и маниакальное почитание Курта Кобейна. Стрекоза сразу же влюбилась в меня. Я тогда ходил по местам скопления тусовки и предлагал девочкам официально вступать в мой Фан-клуб. Стрекоза постоянно перебивала эти мои агитации и заявляла, что она хочет быть моей главной фанаткой. В то время я относился к этой идеи скептически. Стрекоза дружила с Настей и ….с Жучкиной. Складывалась следующая ситуация: Стрекоза пыталась стать моей невестой и помогала Жучкиной вновь стать невестой Гендальфа. Гендальф на это дело не повёлся. Я повёлся, но лишь спустя месяцы. Да и ненадолго. Если Жучкина и Настя дружили со Стрекозой, то Терёхина, Фирсова, Вашаева, С Разрезом и Без Разреза её терпеть не могли. Просто они были красивые сучки, а Стрекоза была красивой, но не сучкой…..не сучкой, а малость не в себе скорее… Но сучки они и есть сучки, при встрече со Стрекозой Терёхина делала радостный вид, лезла целоваться с ней и тому подобное.

Егорыч

Мы стали частенько ходить к Егорычу. Егорычу мы что-то наплели про Терёхину и он, не видя её ни разу в жизни, влюбился в неё! Это было что-то нереальное! Когда при Егорыче заходил разговор о Терёхиной, он как-то грустнел и начинал романтично вздыхать. Причём встретиться с Терёхиной боялся. Мы с Гендальфом были алкоголиками, политиками, рок-музыкантами, секс-символами, кем мы только тогда не были! Но вот особо нравственными людьми мы точно тогда не были. Мы стали использовать этот долбоебизм нашего друга. А что?! Допустим, сидим мы с Гендальфом и выпить хотим так, что аж жуть! Денег естественно ни копейки. А у Егорыча всегда было какое-нибудь бабло. Немного, но было. Так вот…Мы с Гендальфом идём к Егорычу и говорим, что типа:
- Пойдём скорее, Егорыч! Мы с Терёхиной договорились – через час встречаемся в Центре и идём бухать! Только денег на выпивку возьми немного, а то у нас нет совсем.
- Блин, чуваки! Не – сёдня не могу никак! (он никогда не мог – я же говорю побаивался он встречаться с Терёхиной вживую)
- Ну ты чё, Егорыч?! Мы ради тебя ведь договорились с ней!
- Ну извините, чуваки! Вот вам денег немного – побухайте с ней без меня.
- И сигарет штучек пять-шесть отсыпь!
Получив деньги и сигареты, мы с Гендальфом шли бухать.
Да…с Егорычем было так. Мы приходили к нему домой и вели себя крайне нагло. Мы приходили к нему и для начала съедали его обед, потом начинали зудеть и уговаривать его налить нам чего-нибудь из «домашнего». Егорычу всё это дело надоедало, он наливал нам немного своей наливки и уходил с кухни смотреть телевизор, а мы начинали усердно лазить по всей кухни, ища, чтобы такого выпить ещё. Так однажды выпили яблочный уксус, приняв его за домашнее вино. Но Егорыч с нами всё равно дружил. Одно время мы даже планировали взять его ударником к себе группу и заставляли пойти учиться барабанить.
Кроме всего прочего – снова объявилась Скорая. Скорая любила конюха и любила меня, но конюха любила больше. Меня правда тоже оставлять не хотела, ссылаясь на то, что «только я во всём мире её понимаю» - бля…сколько раз я эту фразу слышал от баб! Со Скорой я вообще был знаком уже давно. Мы периодически встречались, она меня периодически бросала, а я пытался её вернуть. Но так было до 97 года. В 97 году мне стало пох. Я требовал от неё определиться – я или её ёбанный колхозник. Скорая выбирать отказывалась. Я приводил ей неоспоримые доказательства своей крутизны и перспективности – она отказывалась быть со мной. Я опускал её саму, её конюха, называл её тупой коровой и говорил, чтобы она валила к своему конюху – она отказывалась валить к конюху.
Вела себя Скорая безобразно. Она всегда считалась моей главной любовью и друзья к ней относились всегда исключительно как к моей девушке, но Скорая стала спрашивать у меня, не буду ли я против, если она будет любить немного и Гендальфа. Я был против, орал на неё и называл её блядью. Она стала часто ходить к Егорычу без меня. Я знал Егорыча – врятли он стал бы её кадрить, но Скорую я тоже знал! Как раз у Егорыча мы с ней чаще всего и виделись тогда. Однажды у Егорыча мы со Скорой отмечали какой-то тупой наш юбилей. Скорая сказала, что рано уйдёт домой – она всегда рано ходила домой. Я долго уламывал её немного задержаться хотя бы сегодня в юбилей. Она не соглашалась. Когда мне надоело её уговаривать – я сказал, что она «может ебашить!» Всё. Несколько лет неземной любви утекли в тот день в Егорычевский унитаз. Я вдруг в одну секунду перестал понимать зачем мне нужен этот человек и зачем столько лет я его добивался. Больше меня Скорая никогда не интересовала. Это был замечательный день! Я снял со своих ослабленных плеч большую обузу и пошёл тусоваться!

Wine Boy

Тусовки, девочки, пьянки – это конечно же хорошо. Но помимо этого у нас с Гендальфом был Ash. Как сказал о нас Каспер, выше я уже писал, «А! Та самая группа Ash, которую все знали, но никто не слышал!» Да знали нас все, но слышали единицы. Дело в том, что не смотря на то, что материала у нас было куча играть мы не умели. То есть я тогда немного бренькал на гитаре, но ужасно! Хотя я в то время полагал, что играю совсем неплохо. Гендальф в то время совсем не умел играть.
Но тут нам подвернулся удачный случай – старшая сестра Гендальфа куда-то уезжала и оставляла Гендальфу ключи от своей квартиры. Квартира был очень хорошая, особенно после всех этих бух-драг-флэтов так казалось, и в квартире был какой-то крутой магнитофон с во встроенным микрофоном. Мы сразу же засели на хате и принялись писаться. Гитару я приносил из дома. Самое интересное, что настраивать гитару я тогда не умел и по пути на «студию» заходил к знакомому, чтобы он мне её настроил.
Хитов у нас тогда было много! Но главный хит – так сказать гимн Ash был “Wine Boy”. Это была первая и последняя песня, которую мы с Гендальфом написали сообща. Идея «Винный Мальчик» была моя, писали – пару строк я, пару – он. Писали на русском, а потом Гендальф перевёл её на английский и мы ходили и орали её везде где только можно. Wine Boy нам очень нравился! Первая песня на альбоме была написана Гендальфом, а я придумал музыку. Вообще, кроме первой песни и совместного ВайнБоя – все песни были моими – Гендальф тогда только начинал их писать. Но я в то время даже когда сочинял текст – подписывал не Conrad, а Ash. Альбом писался. Обычно мы собирались на квартире вдвоём – иногда приходил Дебил, иногда Егорыч. Но чаше только мы с Гендальфом. Атмосфера была сказочная! Реально сказочная! Наконец-то нам удалось начать заниматься музыкой, наконец-то улеглись вроде бы все страсти и передряги, мы даже почти никогда не пили алкоголь на этой хате – пили чай и курили. Было очень здорово! Естественно, это очень такое….личное…и объяснить это на словах мне врятли удастся. Это всё касалось только нас двоих – Гендальфа и меня. Альбом писался, но о его судьбе расскажу позже.
Как-то сидя на этой квартире и кайфуя, нам с Гендальфом вдруг очень захотелось поделиться всем этим с Терёхиной, Фирсовой и Вашаевой. Мы стали вызванивать наших сучек и рассказывать как мы хорошо вот тут сидим, спрашивать – может и они хотят с нами здесь потусоваться. Тётки отвечали, что очень хотят, но не могут. Мы расстраивались. Почему-то именно тогда мы с Гендальфом вдруг стали ощущать острую необходимость в их постоянном присутствии. Видимо нужно было пройти сквозь всё это дерьмо, чтобы в итоге понять, что самым клеевым парням города нужны самые клеевые тётки этого города. Наверное сильно сказывалось то, что мы в тот момент писали музыку, а в этом паршивом городе, только они могли давать нам вдохновение.

Дебил – Царь Всебарковский

Девки не смогли прийти. Может просто отмазывались, но мне тогда казалось, что они действительно хотели прийти. В итоге мы договорились с ними съездить в выходные в лес на речку и немного побухать. Внезапно вся эта «сказочная» атмосфера, бывшая во время записи ушла и мы стали готовиться к предстоящей пьянке.
Опять встала проблема с Фирсовой. Терёхина – Гендальфу, мне – Вашаева, но Фирсову же тоже – нельзя не взять! Был найден компромисс: захватить с собой Дебила, который, не смотря на то, что чай пьёт с солью, жених хоть куда, к тому же с Фирсовой уже имел опыт общения – рассказывал ей про вертолётики. Было решено взять Дебила в лес и короновать его там – объявив Дебилом Первым Царём Всебарковским. Мы начали копить деньги – решено было взять спирт «Троя» - местный легендарный напиток.
На неделе мы с Гендальфом зашли в школу, где учились наши подружки, но вместо них нашли только Леплейскую, которая уже была наслышана о нашем желании укрепить отношения с тётками и удивлялась этому .
- Ну-ну! - говорила она – Вперёд! Пару недель счастья вам обеспечено!
Мы с Гендальфом только хихикали. Егорыч вдруг вызвался ехать с нами.
В итоге в выходные я, Гендальф, Дебил и ещё один местный знакомый гопник пили эту «Трою» на заброшенной стройке. Я очень много блевал и падал. Егорыч, Дебил и Егорыч что-то долго выясняли, затем пошли звонить Василию и Таньке, потом поехали к ним домой что-то выяснять. Я остался со знакомым гопником. Мы пошли мотаться по району и повстречали ещё кучу знакомой гопоты. Мне было очень плохо от выпитой «Трои», сильно хотелось жрать, было очень холодно, к тому же слушать разговоры дворовой гопоты было до блевотни тошно. Помню – я просился к одному из гопников домой, полежать немного в тёплой ванной. В итоге гопник по фамилии Жуков отвёл меня на колонку и долго умывал ледяной водой. Я чуть не сдох! Зато мне полегчало. Когда стемнело, гопники разошлись по домам, а я пошёл звонить. Звонил видимо всем подряд. Помню звонил Скорой точно, а кому ещё – не помню, но судя по всему звонил Венди – сестре Джошуа и подруге Жучкиной. К таким выводам я пришёл после того, как увидел стоящую передо мной взволнованную Венди и спрашивающую у меня «Что произошло?!»….Уж не знаю, что я ей там наговорил по телефону, что она поздно вечером пришла в другой район к бухому отморозку. Я тогда ей за это был очень благодарен. Через какое-то время вернулся Гендальф с Егорычем и Дебилом и сказал, что отпиздил Василия. Надо сказать, я в этом сразу же сильно засомневался, зная Василия и Гендальфа.

Женя, Костя, Капаев

В институте закончилась практика и начались занятия. Институт мы ненавидели. Мы учились с Гендальфом в параллельных группах. С одногрупниками я тогда не общался. Не общался и после, уже когда диплом защищал. Гендальф в общем-то тоже с этими баранами не контактировал, но потом всё-таки нашёл одного любителя Цоя. Любителя Цоя звали Капаев. Капаев был прыщавым и мерзким, но поначалу все мерзости свои старался скрывать. Выяснилось, что он жил в соседнем от меня дворе и у нас были общие знакомые. Капаев очень гордился знакомством с нами.
Как-то раз мы пили вино (боромоту) «Спасское» с Гендальфом и Дебилом. Попив немного, решили навестить нашего нового знакомого, который давно звал к ним во двор, где по его словам тусовались крутые чуваки. Мы пришли к ним во двор и обнаружили крутых чуваков и одну крутую чувиху – Капаева, Женю, Купряшина Костю (какого-то родственника Таньки и Лерочки!) и Маринку. Маринка мне сначала показалась действительно крутой тёткой, но как выяснилось в дальнейшем, крутым из всех них был только Женя. Зато очень крутым.
Они сиделе в беседке. Капаев предварительно прожужжал своим друзьям все уши про нас и нашу группу. Мы втроём тоже присели, Капаев с гордостью протянул мне гитару и попросил сыграть что-нибудь из своего. Я без стеснения сыграл им штук пять наших песен. Играл я тогда довольно странно…В общем просто ужасно играл. После меня стали играть Капаев и Женя и мне стало как-то немного стыдно. В общем, они играть умели, а я можно сказать совершенно не умел.
Капаев был спортсменом – не пил и не курил. Костя Купряшин хоть и пил, и курил, был страшным жмотом и занудой. Женя пил, курил, жмотом и занудой не был, слушал музыку ту же, что нравилась и нам и в итоге мы подружились. Мы были довольны приобретением Жени, к тому же он частенько находил деньги на бухло. Женя тоже был рад - потому как до нас с Гендальфом ему приходилось пить только с местными гопниками, так как Капаев не пил, а Костя был скучным жлобом.

День рождения Леплейской

Как-то мы втроём, с Гендальфом и Женей, ехали в троллейбусе и встретили Терёхину с Фирсовой. Выглядели они очень круто. Тётки согласились пойти с нами на флэт к Гендальфу. Тётки стали есть йогурт . Есть нарочито возбуждающе. Потом заявили, что станцуют нам сейчас такой танец, что мы все тут кончим. Танец меня немного смущал… Не помню что было потом, хотя мы вроде ничего не пили в тот вечер, но под конец, когда девки решили уходить мы стали им не давать это делать. Я запер Гендальфскую входную дверь на ключ. Тётки бегали и орали на нас, пытаясь отобрать ключ. «Конрад, ёбанный в рот! Отдай ключ!!!» орала Фирсова и хихикала. Потом сказала, что сейчас обольёт меня водой. И облила. Я то полагал, что она наберёт воды в какую-нибудь ёмкость и плеснёт на меня, но Фирсова набрала её в рот и стала меня поливать как-то довольно странно….изо рта…я лёг на большую кровать Гендальфской мамы и сказал Фирсовой, что их тут никто не держит, могут брать ключ и уходить, только ключ я засунул себе в штаны. Фирсова продолжала орать и хихикать.
Было 27 ноября. День рождения БГ и день рождения Леплейской. Мы с Гендальфом и Женей встретились в институте и решили, что не плохо бы вот было сходить к Леплейской немного выпить – раз уж к БГ сегодня попасть скорее всего не получится. Вроде бы она нас с Гендальфом даже приглашала, а может и нет – не помню. Леплейская жила с родителями в общежитии, расположенном прямо возле нашего института, мы иногда к ней заходили. Женя стал слегка скромничать, ссылаясь на то, что Леплейскую он знает плохо. Но мы сказали, что всё ок – Леплейская нам, как брат и говорить тут в общем-то не о чем. Как ни странно – мы даже подарок решили ей сделать. Но денег на подарок ни у кого не было. Тут я обнаружил у себя кассету с записью, сделанной у сестры Гендальфа – её мы и решили дарить.
Дойдя до её комнаты в общаге, мы обнаружили, что день рождения в разгаре и помимо наших знакомых из терёхинской компании, на празднике присутствуют китайцы. Леплейская встретила нас смущённо. Мы подарили ей кассету (единственный экземпляр!) и собирались уже проходить и бухать, но Леплейская сказала, что Женю она не знает и потому пускать не будет. Мы с Гендальфом стали ссылаться на то, что Леплейская хорошо знает нас, а мы знаем Женю и, бля будем, Женя свой! Но Леплейская продолжала стоять на своём. Мы постояли немного и попытались её уговорить пустить нас троих. В итоге Леплейская ушла в комнату и через минуту вернулась с тремя фаршированными блинами. Мы сказали, что она сука – пускает к себе на бёздник всяких китайцев, а нас, своих друзей и вообще – лучших парней города, пустить не хочет и потому, пусть подавиться своими сраными блинами, а мы её больше знать не хотим. И ушли.
Где-то через день – через два мы снова пришли к ней. Ситуация была следующая: вышла Леплейская, а все молчат. Тут я достаю из кармана прутику, начинаю им трясти ей перед рожей и ругаться по-немецки – ну естественно не прямо по-немецки, а так….просто копируя немецкие слова и произношение. Леплейская постояла немного, послушала меня и ушла. Парни не проронили не слова. Зачем мы это сделали? Затем!
Кто знает зачем небо синее?

Passenger

На Барковку пришла зима. Близился Новый Год. Мы с Гендальфом общались всё меньше и меньше. В последнее время какие-то мелкие передряги между нами случались всё чаще. Большую часть времени я стал проводить с Женей и Стрекозой, которая всё-таки добилась статуса фанатка Конрада №1. Гендальф стал в основном тусоваться с Никулиным, Зименковым и Романовым – нашими старыми приятелями-музыкантами.
Терёхину, в наши редкие с ней встречи, я стал видеть обычно с Каспером. Вашаева стала гёрл-френд Макса Зелинского. Иногда я встречал всех на каком-нибудь сейшне. Накануне Нового Года мы с Женей и ещё несколькими знакомыми стали репетировать в моей бывшей школе. Так появилась новая группа – Декабрь. Так закончился Ash.

Василий с Танькой несколько лет жили вместе. Жили, видимо, весло. Когда я видел Таньку последний раз она сказала, что то типа «Ну всё – пока! Как говориться – не поминайте лихом» и стала подниматься на 9 этаж. Но судя по тому, что после этой встречи до меня периодически доходила информация о них с Василием – прыгать она в тот день не стала. После этого больше я их не видел, хотя время от времени мне о них что-нибудь рассказывали. Во всех этих рассказах обычно присутствовало слово «вмазываются».

Что стало с Егорычем – понятия не имею. Последний раз его видел в марте 99 года. Мы бухали у него c Гендальфом, Настей и моей тогдашней девушкой. С моей девушкой мы были тогда в серьёзной ссоре и выясняли отношения.

Скорая бросила конюха в 99 году, сразу же позвонила мне и предложила встретиться. У меня в то время была постоянная девушка (та самая, с которой разбирались у Егорыча) и я спросил у неё – не будет ли она против. Девушка против не была. Как и следовало ожидать Скорая стала вспоминать дела былые и выяснять люблю ли я свою нынешнюю гёрл-френд. Я сказал, что люблю. Спустя год, в 2000, встреча повторилась, Скорая была уже более активная и предлагала поехать побухать на речку. Видимо она не верила, что я любил свою подругу. Последний раз я встретил её летом 2004. Скорая сказала, что вышла замуж.

С Карлсоном контакты прекратились в общем-то ещё летом 97 и после этого я его видел лишь раз – весной 2006. Он в сквере на Барковке учил юных рок-н-рольщиков жизни. Я не стал к нему подходить. Думаю, что он меня и не вспомнил бы.

Дебила я ещё встречал несколько раз после 97, но ничего вспомнить про встречи не могу. Через несколько лет Гендальф рассказал мне, что к нему заходил Дебил и что он теперь священник! Вроде бы у Дебила были больные почки (или ещё что-то там), он ездил на какие-то святые источники, исцелился и стал священником. Что ж…бывает и такое. Его друзей Сухаря и Идиота я больше не встречал.

Джошуа – один из немногих участников этого повествования с кем я поддерживаю хоть какие-то контакты. После 97 года мы с ним очень часто пересекались в лесах, куда Джошуа часто таскается, и куда я стал тоже постоянно мотаться как раз после описываемых здесь событий. С Джошуа мы никогда не были в каких-то особо близких, равно как никогда не были и в плохих отношениях и при встрече постоянно друг над дружкой подтрунивали. Мы довольно разные с ним люди. Но после того, как мы несколько лет не виделись, живя в разных городах, встретились мы смогли общаться гораздо лучше.

Жучкину я не видел много лет и встретил в Москве в 2005. Я был сильно пьян и нёс ей какую-то чушь. Когда мы встретились в Москве во второй раз я опять был сильно пьян и ссал с друзьями на стену возле её подъезда. Мы собирались ехать домой и предложили Жучкиной поехать с нами. Жучкина отказалась. «Ну и пошла ты на хуй» - сказали мы, застегнули ширинки и поехали без неё. Насколько я понял - Жучкина стала стандартной современной городской девушкой: работает в каком-то офисе, катается на сноуборде, ездит отдыхать в Турцию.

Не видел Каспера очень давно. Вроде бы у него были проблемы с наркотиками. По словам Леплейской – Каспер спустя годы пытался к ней подклеиться.

Лерочку я иногда встречал. Мы жили с ней в соседних дворах. Как я уже говорил – она вышла замуж за музыканта родила трёх, кажется, детей и они все вместе уехали жить в Париж. Искренне рад за неё. Буду в Париже – постараюсь Лерочку там найти и поесть с ней каштанов.

Пиздюшку с тех пор почти никто никогда так не называл. Все звали её по имени - Света. Мы часто встречались пока я ещё жил на Барковке, так как она была подругой моей девушке и к тому же мы учились с ней на одной кафедре. Нирвану, кажется, слушать перестала.

С Партизанкой я иногда виделся во время наших встреч с Гендальфом. Помимо внешних стимулов, Партизанка, не смотря на то, что мы никогда не были особо близкими знакомыми, всегда была мне очень приятна чисто по-человечески. Как мне показалось – она тоже испытывала ко мне положительные чувства. Партизанка живёт с местным музыкантом. Довольно известном на Барковке. По рассказам, я понял, что живут они очень бедно, но в полной гармонии.

Капаев…..Капаев….можно я не буду о нём здесь писать?

С Костей Купряшиным мы виделись долгие годы довольно часто. Точнее несколько лет у нас была одна компания. Не хочу его судить…скажем так – у нас с ним разные методы жить.

С Разрезом и Без Разреза, не смотря на то, что здесь упоминаются мельком, стали одними из важнейших персонажей в моей жизни после 97 года. Без Разреза уже много лет живёт в Питере. Одно время она была моделью, но в Питере, не понятно почему, работает барменшой.

Стрекоза. Моя фанатка №1. Именно она была одним из символов завершения 97 года. Мы встречались с ней как раз на границе 97-98 годов. Но наши отношения были обречены изначально. Стрекоза, как я уже говорил, очень своеобразный человек. Если по началу её завихрения мне казались забавными, то через некоторое время я от них вешался. Со стрекозой мы расстались как-то странно. Она ещё любила меня какое-то время и писала про меня красивые рассказы – главный «Колыбельная для тамагочи» Девки , которым я его с гордостью демонстрировал, рыдали при его прочтении и называли меня козлом. Стрекоза долгое время работала на местном телевидение ведущей и была довольно известным в городе лицом. Через некоторое время она уехала жить в Казань, а потом в Москву. Я однажды нашёл её в Интернете и написал ей на e-mail, она ответила. Мы отправили по паре писем друг другу и разругались. Спустя ещё некоторое время я нашёл её вновь, теперь уже в жж. Теперь я время от времени читаю её сетевой дневник и, изредка, даже комментирую. Из её жж я понял, что дела у Стрекозы в порядке – она постоянно куда-то мотается – то в Париж, то в Стокгольм, то ещё куда-то.

С Леплейской произошла странноватая история. После легендарного дня рождения я с ней не общался. Видел её несколько раз в компании Гендальфа, но избегал разговоров. Если не ошибаюсь – последний раз на Барковке видел её летом 98. после этого Леплейскую я встретил в Москве на свой день рождения в 2005 году. Я просто сидел на работе и бездельничал – лазил по Интернету. Заглянул на сайт популярной барковской группы Neverland и там, в гостевой книге, обнаружил её сообщение, из которого следовало, что Леплейскаятоже живёт теперь в Москве. Мы с ней списались и встретились в этот же день в баре. Леплейская совершенно не изменилась за эти годы. Ни внешне, ни внутренне. Мы попили пиво за встречу и мой день рождения, повспоминали былые времена и решили дальше ехать бухать ко мне. Но на улице, возле бара, произошла заварушка, обернувшаяся для меня разбитой рожей, больничными на два дня и депрессухой. Да! Перед этим я ещё заблокировал свою сим-карту и мне не дали зарплату, на которую я очень рассчитывал, так как должен был платить на днях за квартиру. И это всё в один день! В мой день рождения!
После этого мы с Леплейской стали часто видеться. Мы довольно хорошо общались, причём как в 97, так и 2005. Но у Леплейской был букет «косяков», которые я поначалу воспринимал терпимо (у каждого свои геморрои) Не знаю….в какой-то момент видимо этих, казалось бы незначительных, косяков накопилось столько, что меня прорвало и мы с ней разругались.

С Настей Гендальф долгое время встречался. В этот период с ними постоянно происходили какие-то истории. К примеру, опергруппа приехала к Гендальфу в квартиру и увезла его в бобике, якобы обвиняя в изготовление и продажи наркотиков. Гендальф бухал с Настей в Интуристе, местной неоконченной стройкой советской эпохи и культовым местом тусовки, и Настя упала с какого-то там этажа – к счастью, осталась жива. Однажды мне позвонил знакомый, живший с Гендальфом в одном доме и сказал, что Гендальф с друзьями ночью убили местного бомжа, отрезали ему гениталии и теперь у их дома куча Ментов и телевизионщиков. Надеюсь понятно, что кроме случая с Настей, всё остальное было чушью.

Красовская уехала жить в Испанию и я недавно, совершенно случайно, обнаружил её след в Интернете. Вашаева вышла замуж за Зелинского, но пару лет назад развелась. Последний раз я видел её в 98. Мы гуляли с моей тогдашней гёрл-френд и встретили её с кучей каких-то тёток. Вашаева, строя мне глазки, спрашивала разрешения у моей девушки, с которой была хорошо знакома, не будет ли девушка против, если Вашаева меня немного подушит. На сколько мне известно – года с 98-99 Вашаева перестала общаться с Фирсовой и Терёхиной.

Терёхина и Фирсова стали колоться. Терёхина некоторое время была с Каспером, а потом стала тусоваться с Сан Санычем, с которым я довольно близко контактировал в 2003-2005 годах. Сан Саныч был наркоманам, но к моменту нашего приятельствования вроде бы уже не кололся, хотя свой след на его поведении герыч оставил. Не смотря на то, что Сан Санычу вроде бы удалось справиться с героином, он умер молодым – утонул в возрасте, кажется, 22 лет в уикенд, позвонив мне накануне в пятницу и сказав, что в понедельник будет в Москве и здорово бы было встретиться и потусоваться. Терёхина вышла замужь. На сколько я понял – её муж был на много её старше и из бандосов. Муж разогнал всех терёхинских друзей-наркоманов и вроде бы уже несколько лет Терёхина не колится.
Когда я видел Фирсову последний раз, кажется был 99, может быть 2000 год, она выглядела неважно. Я встретил её недалеко от дома Гендальфа с каким-то другом. Фирсова и её друг были либо вмазанные, либо на отходняках. Внешне по ней было ясно – тётка колется. Не смотря на это, в ней всё равно сохранялась всё та же прелесть и обаяние. Передо мной стояла прожженная наркоманка, сильно изменившаяся со времён Дебиловских вертолётиков и «Конрад! Ёбанный в рот! Отдай ключ!», но всё равно…всё равно это была одна из них – из лучших девушек моего города. Спустя годы, до меня доползли слухи, что Фирсова занимается проституцией. Не знаю….С одной стороны, это всё ужасно, что вот были такие тётки – красивые, сексуальные и задорные, а стали шлюхами и наркоманками….Но с другой стороны….Э…..В общем, для меня они всё равно остаются лучшими девушками города. Честно говоря….не знаю, смог бы я о них сказать тоже самое, променяй они ложку, с кипячённой водой и зажигалку, на телевизор, ипотеку и выбор туроператора на предстоящий отпуск.

Гендальф после 97 года на редкость быстро научился играть на гитаре, видимо сказалось плотное общение с монстрами-гитаристами Романовым, Зименковым и Никулиным, и написал много песен. Некоторые из них я до сих пор иногда слушаю и играю. Как я уже говорил долгое время они встречались с Настей. Кроме того, он вернулся в политику, которой мы вместе с ним занимались в старших классах, и был какой-то шишкой в различных лево-радикальных движениях. Когда группа Гражданская Оборона единственный раз приезжала на Барковку, то жили они у Гендальфа на флэту. Последний раз я встретил его не задолго до моего отбытия в Питер на пмж. Мы обсудили музыку, помню тогда главной темой был релиз ГрОб Трибьют, различных знакомых и мои планы на эмиграцию с Барковки. Недели через две я уехал. Уехал, на сколько могу судить, из сегодняшнего положения дел, навсегда - из этого странного города. А в августе из города уехал и Гендальф. Причём если мой отъезд вроде бы окончательный, но имеющий какой-то мизерный шанс возвращения, то Гендальф уехал окончательно. Он поехал с какими-то знакомыми на машине смотреть какую-то гитару и не вернулся. Гендальф был звездой рок-н-ролла и ушёл из этой жизни соответственно. Как и подобает настоящей звезде – молодым и трагически. На его гроб положили гитару. Гендальф, как Цой погиб в августе в автокатострофе, и как и у Цоя был концерт его памяти и тоже в «Олимпийском», только в местном. Я в те дни был на расстоянии более 1000 километров от Барковки и не присутствовал ни на похоронах, ни на концерте памяти. Да и не считал тогда и не считаю сейчас, что мне нужно было там быть. На этом концерте играли мои друзья братья Некрасовы - Антон и Ярослав. Эти два мои друга были уже из другого времени, после 97 года, и у нас с ними тоже была музыкальная группа. Некрасовы не знали Гендальфа лично, но, по их рассказам, они всё сделали совершенно правильно – вместо того, чтобы с мрачным видом стоять на сцене и петь грустные песни, Антон и Ярослав устроили отвязанный, панковский джем-сейшн. Остальные музыканты обвинили их в кощунственности по отношению к памяти Гендальфа….не знаю….на сколько я знал Гендальфа – он бы был счастлив, узнай, что на концерте его памяти люди играют такую музыку.
Долго думал над заключительными словами абзаца про Гендальфа и ничего не смог придумать. Единственное, что пришло в голову, это строчки одной из самых любимой нами с Гендальфом песен:

I am the passenger
And I ride and I ride
I ride through the city's backside
I see the stars come out of the sky
Yeah the bright and hollow sky
You know it looks so good tonight.
(Iggy Pop)

Я. Я давно уже не живу на Барковке и с каждым годам езжу туда всё реже. За эти годы многое поменялось в моей жизни. Многое. Я изменился внешне, отрастив себе живот, стал сам зарабатывать себе на жизнь и больше не стреляю сигареты, а сам теперь угощаю стреляющих. Больше не пью атмис, а пью алкогольные напитки, о которых даже мечтать не мог в те далёкие дни. За эти годы я растерял огромное количество своих друзей и знакомых – кто-то умер, а с кем-то нам больше не о чем разговаривать. Теперь у меня очень узкий круг общения – ограниченный буквально несколькими людьми, против десятков знакомых десять лет назад. Всё вроде бы изменилось у меня…Но вот…Вот одна вещь мо мне пожалуй совершенно не изменилось за эти годы. Как бы вам это лучше объяснить….Я живу уже в другом городе и иногда….когда я выхожу на улицу и иду по этим узким улочкам и шумным проспектам, или еду в метро, слушая плеер, я понимаю, что я – самый модный и видимо самый красивый! Лучший парень этого города!

Ну и на прощание – пару строк для Терёхиной, Фирсовой, Вашаевой и Красовской – наших стервозных сучек и лучших девушек моего первого города!

И этот город останется так же загадочно любим –
В нём пропадают….такие девчонки….
(Илья Лагутенко)

Примечания:

1.    Все герои рассказа, кроме Конрада реальные.
2.    Мнение автора крайне субъективно и фантомно. Проще говоря - авторство принадлежит вымышленному персонажу. Само собой, что мысли и взгляды вымышленного персонажа – тоже вымышлены.
3.    Рассказ рекомендован для прочтения детям.
4.    Автор категорически против каких-либо корректировок со стороны издательств и типографий и настаивает на оригинальном написании слово «хуй» и ему подобных (используемых в повествовании) и недопустимости использования «точек» (пример – «х…й»)

Благодарности:

1.    Спасибо Леплейской за информацию, сплетни, моральную поддержку, кассету ASH и возможность самосовершенствования.
2.    Спасибо Freddie Mercury, Iggy Pop, Sid Vicious, Johnny Rotten, Kurt D. Cobain, Илье Лагутенко, Егору Летову, Майку Науменко и всему рок-н-роллу за водку, атмис, портвейн и героин.
3.    Спасибо кислотной культуре и электронной музыке за ecstasy и lsd.
4.    Спасибо livejournal.com и MicroSoft за демократичность.

В "Читальню"

Буду рад любым откликам и новым текстам.
Андрей Рубцов
e-mail:  a_rubtsov@mail.ru,
tel. (841-2) 479646