ИГОРЬ БАРОНОВ

 

МЫШКИНЫ СЛЁЗКИ

Vol.2

(including Vol.1)

ностальгическое эссе

(The Mind Мasturbations)

С трансцендентальным предпосланием и псевдонаучными примечаниями духовного наставника Дедушки Джона, Белого Лебедя Духовных Водоемов Годена До: (в миру — Ильяса Мингазовича Бутяшина), сделавшего это по беспричинной милости и совершенно бесплатно, в силу его следования по духовному пути бхакти.

 

 

 

 

ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОЕ ПРЕДПОСЛАНИЕ БЕЛОГО ЛЕБЕДЯ ГОДЕН ДО:

 

Все дни мои аз есмь гандхарва, летописец и певец Господа. Го — корова. С(свах) — свет, святость. Поди — пади — шаги, стопы. Господь есть Его лотосные стопы — то, чего можем мы достичь преданным служением. Я горд тем, что принадлежу славной братии гандхарвов. Быть лунным плеском Великой Реки так славно. Сочинение (соучастие) стихов и исполнение музыки происходит на самой границе материальности. И в этом действии уже гораздо меньше материального, нежели запредельного, космического. Великая Река — вам слышатся ли в этих словах Воля и Речь? Дни — в звоне деяний, дни длящиеся в долинах. А ночь — ноты, ню, нуар, нот чистота. Днем — дное, двое, а ночь — ное, одиное, одиночь, ночь от ноля ном —one, а день — двайта, вдвое, вдовая двоичность, знаемая номинально ноуменами. Днем — дым огня Агни. Огон — огонь огоняет. Не окружает — в кружении ведь (ведомо) спиральное (спиритуальное) движение (действие, dei — присущее Богу). Го — Господь, Огоняет Себя Он. Он — в Нем Огонь. Вечный Огон, а нас, влюбленных, согревает умягченный, утлененный мягким знаком. Земной, смиренный Огонь. Огонь — в центре. Скажи "Огню" — падежный ракурс, new point of vew перевернет всю Вселенную. Осторожнее с падежами! Те языки, где слова более подвижны формой, то есть менее материальны, — грандиозное оружие, от неумелого владения которым несладко приходится самим оруженосцам. Будущий язык мира безусловно тот, которым я говорю тебе об этом. Верней, он станет основой языка брахманов с крыльями бабочек и стрекоз, вобрав в себя многомиллиардное богатство слов от иных наречий. Ибо он таит в себе божественное совершенство, и благость, и радость неизмеримую. Английской латынью пусть говорят о пустяках материальных кармические люди-mlechchha. А мы пойдем учить и создавать наш русский-и-санскрит. Как пчелы пробуют свой мед, не удивляясь, отчего так сладок он. Потрясающие открытия ожидают нас (верней, мы их Го-товим). Революция в восприятии, которую сотворили с Божьей помощью The Beatles, лишь малое звенцо в цепи откровений, данных нам по беспричинной милости Господа. Все будущее уже здесь. Слова — они трепещут на устах как лепестки на глади водной. Вот-вот, гляди, сорвутся. Всегда, всегда го-товы в вечность улететь. И растворить ее. Се сон. Ом рам! Лети ж, гандхарва!

 

ПОСВЯЩЕНИЕ

 

"Happiness is the warm gun..."
("Счастье — это тёплый пистолет")

(John Lennon)


"Самое трудное в работе разведчика — приходится
пить водку с фашистской сволочью, товарищи."

(Из книги "До хрена никелю")

 

        Я посвящаю эту книжку Господу а также одной из его молекул — моему другу Роману Зотову, который завершил свой земной путь в ночь с 10 на 11 января 2000 года в бетонных дебрях города Душанбе. За три с небольшим года нашего земного общения мы успели крепко подружиться, записать несколько альбомов песен, рассориться и навеки расстаться. Я не рассчитывал на то, что эти записки, которые написаны в состоянии ужасной депрессии и полной изолированности от людей, когда-либо увидят свет. Это, по сути, дневниковые записи, клочковатые опыты сочинения прозы, наброски стихов и песен, размышления на бумаге, анекдоты и эпизоды из жизни вольных музыкантов, родившиеся в процессе наших совместных занятий рокенроллом в составе группы "Звуковая Артель" в фантасмагорическом городе Душанбе. Но трагическая смерть Ромы 10 января 2000 года убедила меня в решении издать книжку. Не тешу себя мыслью о том, что она будет интересна всем. И иллюзий относительно ее художественной ценности у меня нет. Но это, быть может, то немногое, что останется на память об этом уникальном (а скажите, кто из нас не считает себя таковым?) человеке и музыканте. И, слава Богу, есть люди, которые прочтут "слезки" с понятием. Возможно, мне удалось уловить гамму настроений, которыми жила вся звуковая наша артелька в короткие те месяцы, которые всем нам казались ужасными. Мы — поколение ребят и девчат, родившихся в 60-70-е годы. Начало нашей молодости и расцвет творчества пришлись на время заката великой империи под названием СССР. Исчезла страна, в которой мы собирались долго и счастливо, "на полную катушку" жить. Нам, представителям русскоязычной диаспоры Таджикистана, выпало родиться на задворках империи. Мы были свидетелями и пассивными участниками Гражданской войны в этой маленькой мусульманской стране. Слава Господу, никто из моих друзей не пострадал во время самых кровавых событий, происходивших в Душанбе. Может быть, потому, что мы занимались любимым делом — играли рок-н-ролл. И Ангелы Смерти прошелестели своими жестяными плоскостями мимо нас. Романтическое это время, а с ним — наша юность, исполненная наивных заблуждений и великих открытий, канули в Небытие. Вся наша тусовка рассеялась по лику Земли. Тот, кто сумел приспособиться к жизни в постсоветском квазиисламском государстве, остался в Душанбе. Кто-то эмигрировал в Россию либо в более приспособленную к существованию прочую заграницу вплоть до США и стран Южной Америки. А кто-то отправился значительно дальше — на небо и звезды. Мне выпала Россия. И жаль было расставаться с памятью. Ведь никуда не денутся с душанбинского кладбища (описание которого само достойно толстого романа) могилы наших предков — тех, кто одно, два, а то и четыре поколения назад пришел в Среднюю Азию из России, чтобы жить здесь, не изменяя вере своих отцов. Они были классные ребята, наши предки-землепроходцы. Да, не удалось им превозмочь те темные демонические силы, что довлеют над судьбой Азии (да и прочих частей белого света). Видимо, потому, что сами были недостаточно просветленными в массе своей. Но зато построили чудесный (по творческой энергетике — особенно) город. И, впитав лучшие соки этой прекрасной в климатическом отношении земли, расплодили племя красивых, здоровых, необычайно деятельных и привычных к любви и свободе людей. Самоназвание племени — душанбинцы. Этническое происхождение роли не играет. Суть — вечные эмигранты, беженцы, безродные космополиты, граждане Вселенной. Птицы небесные. Гандхарвы. "Мало нас, но мы на крыльях..." Войны, а с ними заодно незаконные вооружённые бандформирования под названием "государства" исчезнут, когда своей родиной люди станут считать всю планету. Yes, I`аm dreamer! "Открытое общество"? Идея прекрасна, как все бумажные намерения. Дай то Бог. Дай то Бог. Не-делание сегодня важнее забот об укреплении армии.
        Кто-то назвал Землю большой кучей навоза. В определенном смысле, так оно и есть. Но не самое ли гнусное невежество — попытка разделить эту кучу на "лучшие" и "худшие" участки?
       Мне повезло родиться в одном из источников будущей всемирной цивилизации — в небольшом, но великом городе Душанбе (откуда рукой подать до священной земли Индии) и играть в трансцендентальной группе "Звуковая Артель". И было бы странно, если бы в своих нынешних писчебумажных занятиях я не коснулся совсем еще недавнего, почти осязаемого прошлого. Да какое это, к Богу, прошлое? Ведь это было самое счастливое для всех нас время. Году в 91-ом я как-то сказал моему другу (а также — аранжировщику и бас-гитаристу упомянутой группы) Роману Зотову, что в старости непременно напишу мемуары, которые будут называться "Мышкины слезки". Так что книжка трансцендентно существовала уже тогда. Хотя, по первоначальному плану, это должны были быть мемуары обитающего где-нибудь на Гавайях рок-кумира-миллионера, на отдыхе после успешного скончания звездной карьеры. Но, Слава Богу, существует на свете иронический взгляд на вещи. Иначе бы я застрелился в самом начале сознательной жизни, т.е. примерно в 4-хлетнем возрасте. Или — в феврале 1990. Я уже тогда приблизительно понял, к чему дело идет. А дело шло к почти фатальной необходимости учить дьявольски неудобный для русскоговорящего английский язык и перенимать ментально-прикидные ужимки у заезжих квазиамериканцев азиатского либо европейского происхождений. В чем часть наших друзей весьма преуспела. И слава Богу!
        В нашем совместном с Романом путешествии из Пензы в Питер "к Шевчуку" (осенью 92-го) мы травили всем встречным россиянам забавные байки, представляя их как "главы из "Мышкиных слезок"". Это была литературная игра, и Рома с удовольствием исполнял роль вдохновенного "сказителя", заражая всех окружающих весельем и любовью к жизни. Расказчик он был отменный. И этим талантом он был готов бескорыстно делиться со всеми людьми. А писать пришлось мне. Литературное воплощение "слезок" совершенно непохоже на нашу с Ромой устную версию. И здесь нет монологов Романа. На бумаге забавные анекдоты превратились в некое подобие short story, приправленных изрядной дозой сарказма и где-то даже трагизма. Видимо, мне на самом деле было хреново от нашей размолвки. Которая разрешилась свинцовым цилиндриком, пробившим буйную голову друга. Последние несколько лет я изучал жизнь на планах, отличных от нашего видимого земного. По этой причине весьма уже далек от неких карьерно-литературных амбиций. И мне очень просто нашлепывать буковки на клавиатуре домашнего РС, не заботясь особо о всяческих редакторских фишках. Так, я совершенно не позаботился об удобочитаемости текста, не старался завлечь читателя какой-то там особенной интригой или эпатирующими описаниями. Вероятно, это хорошо. По крайней мере, искренне. Чего трудно было бы достичь при материальной заинтересованности. Ни сети вины, ни дань сентиментальности не играют здесь никакой роли, поскольку упомянутые комплексы отсутствуют либо произвольно растворены в визуальной архитектонике текстовок в силу их детерминированной обусловленности служить ноуменами (в онтологическом смысле), наряду с псевдосамозначимыми по своей семантике тигрообразными пролонгациями суффиксальных наворотов. Стало быть, нет моей вины в том, что вам всю дорогу не удастся выпутаться из самообмана ментально-спекулятивных блужданий по когтисто-когнитивным дебрям пропедевтико-фразеологических анормалий сенсологических подтекстовых институалий предполагаемой к прочтению эпистоли, виндец на хуй бля. Так, например, мельком рассказывая о покойной бабушке, которую люблю, я делаю это отнюдь не в восторженном тоне. Так же и обо всем остальном. Ибо заблуждение и самообман допустимы лишь в смысле перехвала, а не недохвалительности. О Романе Зотове здесь сказано совсем немногое, почти ничего. И — отнюдь не всегда самое лестное. Но я знаю, что он знает, что мы оба знаем, что я любил его все годы нашей разлуки. И продолжаю любить по-прежнему. Иначе не было бы теперь для меня столь болезненным ощущение его отсутствия на этой планете. Вместе с ним ушла моя зыбкая, в основном, инстинктивная надежда на возможность человека противостоять течению времени. Как поется в народной песне, «твой сын не такой, что был вчера...» . Мое чувство к другу взаимно, в чем я убедился, встретив его недавно на тонком плане. Еще при жизни Романа я имел основания полагать, что после искупительной смерти ему уготована высокая роль в Небесной иерархии. Я счастлив, что интуиция меня не подвела. И музыка «Звуковой Артели» продолжает созидаться и жить в том мире, где любой звук служит извечно юной идеей, материалом для сотворения новых миров.

Автор. 15 мая 2000 года. Пенза

        P.S. Аутентичный оригинал рукописи Первого тома "Мышьих слез" (который был начат еще в Душанбе) утрачен в Москве осенью 1995 года, куда автор непонятно зачем ездил. Видимо, главным смыслом поездки была пропажа рукописи. О чем автор отнюдь не сожалеет. От рукописи остались машинописные фрагменты, которые приведены здесь. Полагаю, они будут полезны всем ученым-артелеведам в качестве документального материала. По-видимому, начало "слезкам" было положено не ранее осени 1991 года, после завершения бурной фазы романа Дедушки Джона с Белой Чайкой. Именно к ней обращает слегка разочарованный в приморских птицах автор свои исполненные укоризны строки.
        P.P.S. Все примечания, комментарии, уточнения и ключи для Тranscendental Мeditation (TM), сделанные автором и Учителем Шри Годен До в процессе работы над книгой, напечатаны к у р с и в о м.

 

СОДЕРЖАНИЕ:

ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОЕ ПРЕДПОСЛАНИЕ 00.ПОСВЯЩЕНИЕ СОДЕРЖАНИЕ 1.ТЫ СТОИШЬ МНОГИХ СЛОВ 2.ДЖОН УХОДИТ В ГОРЫ. ИЗ-ЗА ТЕБЯ 3.АХ, БЫТЬ БЫ ТОБОЮ ВСЕГДА 4.СТАРИНА БОБ РЕШИЛ ПОЕХАТЬ СО МНОЮ 5.ПЕСНИ ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ 6.МЫ ЕДЕМ В СЕРДЦЕ УРАГАНА 7.ДУРАЦКИЙ СОН 8.ПРОЩАЙ, СУМАСШЕДШИЙ ПОНЕДЕЛЬНИК 9.КАК МЫ ИСЧЕЗЛИ 10.ИЗ ПУТЕВОДИТЕЛЯ 11.БАНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ 12.ВО СНЕ МЫ СПУСКАЛИСЬ ПОД ГОРУ 13.НИЧЕГО КРОМЕ РАДОСТИ 78.ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ 79.ВЕРНЫМ КУРСОМ 81.КОНЕЦ "ЗВУКОВЫЯ АРТЕЛИ" 82.МЕМУАРЫ ГАНДХАРВЫ 83.О СУЩНОСТНОСТИ ЛИТЕРАТУРЫ 84.САПОГ КАК ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ ДРУГ 85.РАССУЖДИЗМЫ О СЧАСТЬИ 86.РУБАИ 87.ФИОЛЕТОВАЯ ЛУНА 88.ИЗДЕРЖКИ АЛКОГОЛИЗМА 89.ПОЭТ В КАЧЕСТВЕ ПИРОМАНА 90.ПТИЧЬЯ ЛЮБОВЬ 91.АЛОЭ КАК СИМВОЛ БЛЯДСТВА 92.ФИЛОСОФСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ 93.НА КРУГИ СВОЯ 94.КАК МЫ ЕХАЛИ 95.РАДОСТИ АЛКОГОЛИЗМА 96.СМЫСЛ 97.SENTIMENTALISSIMO 98.РЕФЛЕКСИЯ 99.САМОСУД 100."ОБИДКИ" 101.ИЗМЕНЫ 102.СПАНИЕЛЬ НА ПАМЯТЬ 103.УТРО ХОТТАБЫЧА

104.OH, MY SWEET QUEEN ANNE! 105.THE END 106.ОДИНОЧЕСТВО ПИЛОТА 107.НЕБА НЕМОЙ ВОСТОРГ 108.БОРТ ЗАНЯЛ КОРИДОР 109.ОДА ХОТТАБЫЧУ 110.ИСКУШЕНИЕ ОТЦА СЕРГИЯ 111.ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ РОМАНА ЗОТОВА 112.ПАСХА 113.КЛИТОР ВСЕЛЕННОЙ 114.ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. "ЧТО ДЕЛАТЬ?" 115.В МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ 116.ЛИТЕРАТУРЩИНА 117.ДУМКИ ИСПАНСКОГО ЛЕТЧИКА 118.СТИХОТВОРЕНИЕ №2 ДЛЯ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА 119.ВЕЧНЫЙ МАЙОР 120.КАЙД И САБИНА 121.ГЛАВА ИЗ КНИГИ "МЫШКИНЫ СЛЁЗКИ" 122.БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ НОМЕР ОДИН 123.ЛЕГЕНДА О ЛЕОНАРДО 124.ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕНЗАСА В ДУШАНБЕ 125.ЕВОНОГО ИХ ДАЙ ИМ ИХ ЕГО 126.ИЛИАДА ПИЛОТСТВУЮЩИХ 127.ЗАПИСКИ НАЧАЛЬНИКА ГАЛАКТИКИ 128.Я БУДУ ПОМНИТЬ ТОТ ОРГАЗМ НА БЕРЕГУ КАФИРНИГАНА 129.ДЕТСТВО В ВОЛОГДЕ 130.ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ХОТТАБЫЧА 131.НОЧЬ НАД ТУРКЕСТАНОМ 132.КЭПТЕН МАРВЕЛ 133.ЗАПИСКИ НОЧНОГО СТОРОЖА 134.КИТ КАЙД 135.ФЕВРАЛЬ 136.СЛАДЕНЬКАЯ НАТАШЕЧКА 137.DIE KURZE ERZAHLUNG 138.HURRY LUCK WEIGHT 139.ПЕТЕРБУРГ, 1994. ТРЕТИЙ СОН ИГОРЯ ВАЛЕРЬЕВИЧА 140.ЭПИКРИЗ 141.ЛЕТИМ ТУДА, ГДЕ НИКОГДА... ТРИХОМОНИАЗ В ДЕЙСТВИИ

Киту Кайду, адмиралу Памирского флота

 

МЫШКИНЫ СЛЁЗКИ. Vol.1

 

"Отольются кошке мышкины слезки"

(Пословица и поговорка)

 

1. ТЫ СТОИШЬ МНОГИХ СЛОВ

        Рассказать тебе сказочку?
        Так обычно говорила ты, укладывая меня бай-бай. Правда, не припомню ни единого сюжета. Значит, сказок ты не рассказывала. Врала.
        Я написал цифру 1 авторучкой (твой кипсэйк) на тетрадном листке. Передо мной твоя фотография. Кокетливо обнаженное плечико и премилая улыбочка в интерьере ванной комнаты.

В час когда Земля садится с плачем на биде
Смыть с себя следы самца-бульдозера

        Буду считать, что ты улыбаешься мне. И буду писать, считая, что пишу для тебя.
        Что может быть безобразнее засохших брызг шампанского на высоком потолке моего Ангара на легендарном Пятикрестке в центре Ебнашуда? Один mnt за пять mnt, по выражению Даниила Хармса. Старший научный сотрудник «Звуковой Артели» Роман Зотов, увидев эти пятна на потолке, сказал: «Гляди, Хоттабыч, как высоко Дедушка Джон вафли пускает!»
        А фотография потому, что ты никогда... Мы жили жизнью живого мяса.
        Моя любовь, моя гитара вздыхает серыми боками. Гигантский как бульдозер магнитофон студийный скрипит суставами своими. И овулят луны сочится сквозь металлическую сеть окна (защита от помех магнитных). Один живу. И слава Богу!

"Рассказать тебе сказочку?"
Так говоришь мне ты
С собой укладывая спать.
Сюжет всех этих сказок одинаков
Меняется лишь облик твой телесный
Да имя иногда
Но ты — все та же ТЫ

Не так ли я меняю имена
Размеры, технологии и стили
Моих стихов и песен и картин
В тщете достичь разнообразия сюжетов?
Но ты — все та же ТЫ

— Ниже... ниже... еще ниже...

Прохладная ноябрьская ночь
На безымянном склоне Кухистана
Вдвоем на крыше под милльярдом звезд
Тьма светится, когда я ощущаю
Как окончательно увяз в тебе

Друг в друге тонем, порождая нечто:
Ноктюрн из влажных полуслышных звуков
Из шепота
Из ветра
Капель
Стонов
Стремительно срывающихся звезд...

Не это ли апофеоз всего
Что я в бесстрастии пытаюсь воссоздать
Когда сижу один
Обняв увы неженский бок гитары?
Как просто и как сложно угадать
Тональность поля лунного, в котором
Беззвучно прорастают мхи
И песни.

 

2. ДЖОН УХОДИТ В ГОРЫ. ИЗ-ЗА ТЕБЯ

        Грузовичок с лязгом и скрежетом преодолевает 7-ой километр Северного шоссе. Вначале дорога змеится по склонам "зелёнки", затем уводит в теснину тор. Мимо проползают низкие глиняные дома, составляющие одно общее с глиняными же заборами-дувалами. Ряды тополей и чинар. Справа параллельно шоссе — канал с купоросно голубой водой, под крутым откосом — бурлит каменистая речка. Пейзаж таит в себе некую Божественную иронию, как любой райский пейзаж. Близость Индии и Шамбалы ощущается. Россию и тундру с тайгой творил старый и усталый, разочарованный Бог. Таджикистан сотворил юный сумасброд-романтик.
        Good bye, Monday-city!
        Я еду в горы на заработки. Особого желания скитаться по ущельям воюющей страны Джуджей и Маджуджей не испытываю — впереди полная неизвестность, быть может, смерть, хотя я не верю ей.
        Но с некоторых пор мне безразлична собственная судьба. Точнее, я стал фаталистом. Это очень правдивая жизненная позиция. Фатализм суть реализм. Ощущая себя абсолютно счастливым человеком, я продолжаю врать по привычке общения с другими людьми. Человек, у которого нет претензий ни к чему и ни к кому на свете, обречён на абсолютную изоляцию в очереди за мясомолочными продуктами. Ты становишься интересен окружающим, когда начинаешь гнать ахинею, типа нижеследующей:
        ... Будь что будет, а ДЕНЬГИ нужны. Пытаюсь исправить ОШИБКИ ЮНОШЕСКОГО ИДЕАЛИЗМА. Ведь мне уже почти 30. Вот ЗАРАБОТАЮ ДЕНЬЖАТ, уеду отсюда далеко-далеко, куда нибудь в Россию. И — ЗАЖИВУ КАК ВСЕ. ЖЕНЮСЬ, наверное. Пора бы уже и ДЕТЕЙ иметь. НЕ ВЕК ЖЕ БОБЫЛЁМ...
        Мои слова — слова скушного персонажа поучительной повести о том, как не надо жить.
        Допустим, что это игра — игра в бессилие как способ отдыха от утомительного оптимизма посреди неисчислимого множества нескончаемых интересных дел. Потуги изобразить грусть, апатию и ностальгию там, где их не существует.

        Моя умная сестрёнка Аля, напару с которой мы изображали в тусовке романтичных особ, взыскующих большого и светлого чувства, как-то раз, когда мы были одни, спросила меня:
— Скажи мне честно, тебе по-настоящему нужен кто-нибудь?
— Нет, — ответил я не задумываясь.
— Знаешь, мне — тоже. Боже, какой это кайф — одиночество!

        ... Всё утешение — баранка древнего грузовика (столь древнего, что его руль из чёрной растрескавшейся пластмассы кажется сделанным из бивня какого-нибудь доисторического ящера) да пачка сигарет с фильтром ( любимых — болгарских) да мысль о том, как славно бывает в середине апреля в этих лубочных местах — ещё не жарко, и всё кругом в цветении.
        Позади, в Городе, с его прошлым, с его полузабытым прошлым остались все разнообразные друзья-подружки, все глупые никчемные проблемы, вся скучная тысяча мелочей неправедного городского быта.
        Следует отдохнуть от всего этого. От людей. Люди, люди, вы представить себе не можете, как тяжело с вами жить! Высоко в горах вдруг приходит сожаление о том, что все прошлые годы ты провёл не здесь, в чистом пространстве, а в гнусных человеческих резервациях, именуемых городами.

        —Би-бииип! — сигналю ползущему впереди трактору с подозрительно болтающимся из стороны в сторону прицепом, сверх меры гружёным брикетами силоса. В ущелье, в котором индийская конопля является неотъемлемой частью биоценоза, любой механизатор считает своим долгом с утра выкуривать солидных размеров "трубку мира", начинённую чудодейственным зельем. Не оттого ли дно ущелья сплошь усеяно скелетами самоходных механизмов — от мотороллера "Муравей" до дизельного автокрана? Медленно обхожу трактор почти впритык на узкой полоске шоссе, и замечаю проплывающий мимо верстовой столбик с цифрой "10".
        За новым поворотом раскрываются объятья широкого ущелья. Дорога становится заметно круче, а воздух — чище и холоднее. Внизу, под обрывом, в мелкой и узкой, но бурливой реке с черепным стуком сшибаются скользкие блестящие валуны.
        Переключаюсь на третью скорость и прикуриваю новую сигарету от окурка только что докуренной. Неясная тревога покрывает меня подобно тени горы за очередным поворотом. Почему я не родился в одном из уютных этих кишлачков, что лепятся к склонам гор как гнёзда птицы "ласточка"? Тогда, вероятно, я стал бы 5001-ым великим таджикским поэтом.

 

 

3. АХ, БЫТЬ БЫ ТОБОЮ ВСЕГДА

        Самое неприятное — обо всём приходится рассказывать в прошедшем времени. Было и сплыло. Я любил тебя (или — свою любовь к тебе?) и больше всего на свете мне нравилось заниматься с тобой любовью. Я вечно жалею, что невозможно остановить время в момент ядерного взрыва. Чтобы быть вечно в тебе, быть тобою.

Но простокваша не стоит на месте
Любовь, увы — не марочный коньяк
И годы выдержки её не улучшают

        И поэтому мы с тобою родственники слова НИКОГДА. Слова, обозначающего один из пределов компетенции homo sapiens`a в окрестностях нашей родной Солнечной Системы...
        (фрагмент текста утрачен)
        ...менталитет населения дал о себе знать, как только ослаб кнут в руке Метрополии. Недавно эта страна, где горы составляют 97% всей территории, получила независимость и, как следствие, началась вооруженная борьба за власть и рынки между патриархальными родовыми и племенными кланами, переросшая во всеобщую гражданскую войну...
        Как бы по инерции, а также благодаря оставшемуся в Городе русскому гарнизону и российским пограничникам, охраняющим таджико-афганскую границу, русских пока ещё не режут в массовом порядке. Но это пока, поскольку тенденция к этому есть. Ясно, что вскоре многим колонистам, которые родились и жили здесь, считая эту страну своей родиной, придётся бросить свои дома, имущество, работу и — пропасть-уехать в Россию, близкую им по крови и языку. Близость эта обманчива. Россия — чужая и холодная для них, ибо никто их, этих "нежелательных людей", не ждёт в огромной, вечно нищей и вечно неустроенной стране... Для большинства отъезд означает смерть.
        ... В попытке оттянуть мучительный миг отъезда, я мечусь по изменившему мне городу и окрестностям, как осуждённый перед казнью, стремлюсь вволю надышаться сладким воздухом родины... Пускаюсь в замысловатые интриги с женщинами... Город, город, ты снабжал меня прекрасными женщинами и кормил самыми отборными яствами, благодарю тебя, о Город!.. Участвую в полуподпольных попойках и оргиях с наглухо зашторенными окнами, под звуки артиллерийской канонады... Старое, любимое, с детства знакомое дерево у нашего подъезда, почему ты молчишь, неужели тебе всё равно, ты забыло обнимавшего тебя в ночь февральской оттепели, а сколько раз я спал пьяный у твоих ног, зная, что ты надёжно остережёшь мой сон от злых сил... Подобно моим друзьям-музыкантам с менталитетом мушек-однодневок, сочиняю небывало весёлые и оптимистические песенки... Совокупляюсь с Мировым Божеством в клубах гашиша... Назначаю тебе свидание на крыше под миллиарднозвёздным небом... Радуюсь отсутствию конкуренции в местном литературном умирающем от военной лихорадки журнале — он готов печатать наши опусы в каждом номере!... Что вовсе не означает, что наши опусы гениальны... Скорее, наоборот... Пьяно рыдаю на могиле бабушки — как её оставишь здесь!.. Пишу ночами повесть о Лётчике Индивидуальных Небес... Хватаюсь за гитару как Геббельс за пистолет — вот панацея, вот спасение — рок-н-ролл... Голодаю и не стремлюсь к насыщению, избегая униженности многочасового стояния в очередях за хлебом... Мы давно не заглядывали друг другу в глаза, что там — страх, стыд? Ясно, что там — ничего хорошего... Пёс шелудивый с гноящимися глазами забрёл в наш дворик и без сил лёг рядом с моей любимой скамеечкой, где любил сидеть после полуночи с сигаретой один... В лунную ночь Дева-планета поёт мне музыку, а ветер с гор приносит на хвосте слова... Я дал псу кусок драгоценного белого хлеба, но он не стал есть... Пёс не скулил, лежал молча, в оцепенении... Ночью я проснулся, вспомнив о собаке... Вынес ему остатки варёного гороха на листе картона и воду в консервной банке из-под шпрот... Он не реагировал на моё приближение, видимо, спал... Я покурил и пошёл в свою квартиру... Уснуть не мог, пока не написал какую-то песню... Утром я вышел во двор, подошёл к скамье и увидел, что пёс мёртв...
        А когда-то мне хотелось, чтобы никого и ничего вокруг не было. Детское желание. Кроме тебя. А так ведь и бывало порою. Нет?
        И вот — НИКОГДА

 

4. СТАРИНА БОБ РЕШИЛ ПОЕХАТЬ СО МНОЮ

        Мало того, что я сочинитель. К тому же я еще и трус. Я побоялся отправиться в горы один. И взял с собой заложника. Он спит на сиденье рядом. Это мой приятель Борис — мальчишка лет двадцати. Мы недавно познакомились, и он считает меня своим старшим товарищем и в некотором роде учителем. Этим обстоятельством я бесстыдно воспользовался. Я рассчитал так, что он проснется в тот момент, когда пути назад уже не будет, и он не сможет удрать из машины и вернуться в город. Я вор и методы мои воровские: я растворил в его стакане таблетку воровского препарата клофелин, которым издавна пользуются половые воровки. Я хочу, чтобы он разделил со мною все страхи или радости (на последнее — надежда малая) предстоящего путешествия. Я хочу, чтобы он своим наличием поддерживал во мне стимул к действию. И, кроме того, в сложной моей профессии необходим напарник. Ведь я — шофер карусельной машины, вернее, передвижного аттракциона "русская карусель".
        Ты поняла, надеюсь, кем я стал?

Осознание всегда приходит, когда ты оказываешься один. Никто ничего тебе не говорит и не дёргает тебя за фалды скафандра. Ты слушаешь душу, которая во все остальные дни и ночи пытается до тебя дошептаться. Голос её тих как у ангела. Прислушайся к ее словам. Не бойся обращенности вовнутрь. Не-делание суть истинное добро. Душа говорит: вот, это именно то, чем нам с тобой нужно заниматься. Перед тем, как впасть в очередную медитацию, не забудь полить алоэ на своём окошке. Не затем ли Господь одарил тебя возможностью совершать открытия? Разве ты не слышишь — он приглашает тебя танцевать в кругу Его света! Брось ненужный хлам, в котором ты по инерции, свойственной млекопитающим, роешься. Не уподобляйся охотникам за желудями. Что толку в том, что ты регулярно бреешься и принимаешь душ? Разве можешь ты пахнуть лучше, чем пахнет собака в поле свободы? Почему ты боишься свободы? И зачем принимать санньясу — не то же ли это самое, чем ты занимался всегда, когда был в пути? Ом Рам! (Учитель Годен До:)

5. ПЕСНИ ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ

        При коммунистах жилось лучше. Это я знаю по себе. Я родился при коммунистах, вырос на их музыке, при них встретил тебя. Оргазмы при коммунистах были упоительнее и сочнее. А потом — когда коммунистов отстранили от власти — все пошло прахом. Начались войны, народ опустился, жизнь зачахла. Без них, мне кажется, и эрекция стала неполной. Да и любовь — уже не любовь. Коммунисты дороги мне исключительно тем, что вместе с ними я потерял тебя. Когда к власти над миром придут очередные любимцы народа, какой-нибудь мрачный фашистский режим, навряд ли вернется ко мне моя любимая. Видимо, к тому времени я перестану интересовать даже ее.

 

6. МЫ ЕДЕМ В СЕРДЦЕ УРАГАНА

        Пятнадцатый километр. Именно здесь, когда мы с Хоттабычем и его семьей брели в ущелье, опоздав на вечерний автобус, а я учил его сына ходить по земле ножками, нам встретился местный житель с добрым лицом, который сказал: не идите по дороге, обойдите кишлак по обочине, здесь не любят русских, вас могут обидеть.
        В баке прожорливого грузовика чуть поубавилось бензина. Часы подобрались к десяти. Отчего я так медленно еду, словно забыл выключить стояночный тормоз. Нет, не забыл. Это я торможу. Тормоз я сам.
        Дорога — сплошные повороты влево-вправо, ныряния и взлеты вверх-вниз, но асфальт безупречно гладок — по Северному шоссе ездят на свои шикарные дачи в ущельях сильные мира сего.
        Пятнадцатый километр — частые маленькие селения на склонах относительно невысоких гор, скорее, пригорков с мультипликационно яркой пестрой растительностью, мирно пасущиеся стада коров и овец с черными козлами-командирами, человечки тут и там вдоль обочин. Гуль-мулла Велимир Хлебников почувствовал свою беспомощность рассказать словами о путешествии в Иран. Русский язык почти уже превратился в санскрит, на нем хорошо тянется резина внутримозговых переживаний о строении загадочной русской души. Но как рассказать то, что я вижу из нагретой кабины задрипанного "газика"? Хай-вай, да, братан?
        Гостеприимно распахнутое рваное влагалище ущелья словно адский магнит утягивает нас внутрь — туда, где за грядами невысоких скал и горок виднеются уже самые подоблачные кручи, местами фиолетово-малиновые, местами покрытые снегом немыслимой белизны. Фисташка. На небо впереди страшно смотреть — там вокруг пиков закручиваются стремительно немыслимой формы спиралевидные тучи, кишмя кишащие маленькими злобными вихрями. Там заваривается крутая каша будущего урагана.
        Борька все еще спит. И долго еще пребудет у Морфея в руках — я насыпал ему клофелину в стакан сверх всякой меры. Утешаюсь мыслью о том, что коварство мое имело самые благие цели — я очень хотел, чтобы Боря поехал со мной, продышался от городского смога, перестал пить изо дня в день алкоголь, да и вообще — посмотрел горы. Говорю, и сам себе не верю. В чем дело? Что случилось?
        Видимо, это последнее наше лето в стране Джуджей-Маджуджей. Гражданская война подбирается к Мандэй-сити, в городе стало опасно жить. Среди коренного горного населения страны европейцы считаются пришлой расой, нежелательной здесь. Почти сто лет здесь была колония России. И Мандэй-сити был построен в начале века руками иноземных строителей и солдат. Они принесли в этот "Аллахом забытый" край достижения европейской культуры и цивилизации. На смену допотопным кремневым ружьям пришел автомат имени Калашникова. Он стал главным оружием местной истории. О причинах войн догадался еще в прошлом веке мистер Мальтус из Великобритании. Численность популяции превысила кормовой ресурс территории, и требовалось сократить численность популяции до оптимального уровня. Вот и вся любовь. Пришлому населению осталось покинуть сей край, неожиданно для них переставший быть гостеприимным и родным.
        Еще вчера мы с Борисом были музыкантами, больными душевно и физически, с печатью смертельной усталости на лицах. А сегодня мы — вольные птицы, бравый экипаж "карусельной машины".
        Кликуши кричат о конце времен. В районах Юга ведутся боевые действия с применением тяжелой техники и авиации. В город разномастные машины "скорой помощи" день и ночь свозят раненых и мертвых. Мультипликационные Ангелы Смерти витают, шурша крыльями, совсем низко над головами людей. Люди безумны. Все вокруг безумно, хотя и красиво. Воют муэдзины с минаретов, стонут колокола одиноких православных церквей, синагога тихо сходит с ума. Вайшнавы блюют в городские свои унитазы, отравившись подгнившим рисом.
        И мы с Борей тоже сходили с ума в Содоме-Гоморре, родных городках наших. Мы с ним лабали на гитарах, мы лабали рок-н-ролл.
        Какой ангел сподобил меня взяться за руль этого Ноева ковчега в попытке уплыть от потопа? Я знал десятки людей, ставших мертвыми — при всех печалях смерти достоен зависти их покой.
        Я слышал, что в горных странах Севера тоже неспокойно — но даже Север в сравнении с объятыми огнем южными областями кажется мне парадизом.

 

 

7. ДУРАЦКИЙ СОН

        Все еще мало верится, что Город остался позади. Пока я валялся целыми сутками на своем диване с гитарой, изнывал от тоски по горам, одиночеству. А тут, едва успев отъехать от сити на пару десятков верст, вдруг отчего-то загрустил.
        Глупый недавний сон. Какие-то женщины, их несколько. Знакомые, полузабытые, вовсе незнакомые. Они говорят: и никогда-то мы тебя не любили по-настоящему, хотя клялись в страстной любви. Ведь ни одна из нас не досталась тебе девственницей. А любить по-настоящему женщина может лишь первого своего мужчину...
        Я хотел возразить им, но во сне сделать это не сумел.
        Я выплевываю сигарету в окно, но струя ветра заносит ее обратно, и я наугад топчу ее ногой, свободной от педали акселератора. Размышления в двадцатом веке неизменно сопровождались курением сигареты. Может быть оттого они так безнадежны и меланхоличны, что на мыслительные процессы влиял наркотик-депрессант? Не правда ли, я пытаюсь умничать наедине с собой? Как-то раз Кайд остался ночевать у меня дома. И я пытался поговорить с ним на глубокие философские темы. Но ему это быстро наскучило. Мой друг чистой воды практик. А я обожаю отвлеченности. Может быть, поэтому я всю жизнь курил одни лишь бычки, собранные в уличной пыли? Хотя, они кажутся мне более вкусными, нежели дорогое курево в аляповатой упаковке. Рома Зотов говорил, что для успеха на поприще рок-н-ролла нужно быть бизнесменом, с хорошим конъюнктурным чутьем. Уметь выгодно продать себя. А я всегда считал творчество священнодействием. Видимо, поэтому подсознательно всегда противился ангажированности и ангажемента. Этого никто из моих товарищей по музицированию не смог бы понять. В их глазах это суть злодейское предательство. Ведь рок-н-ролл требует духа команды. Ответственности и т.п. А я люблю безответственную свободу. Рок. Антирок. Какая разница? Слова суть символы, за которыми почти ничего нет. И это почти состоит из глубочайшего вакуума, где даже нейтрино не летает. Антибрахмаджьоти. Пустота буддийская №18. Чёрная байховая мелкозернистая. Я говорю, что я рок-музыкант, лишь для того, чтобы обозначить себя как точку Вселенной. Чтобы ты знал, что ко мне в гости нужно приходить с пивом. Или, на худой конец, с герлой для меня. Хиппизм бессмертен.
        Женщины, женщины. Ответьте мне: а вас-то любил ли я по-настоящему, всех вас, кроме тебя одной?

        После того, как Боб расстался с девственностью (при моем активном, хотя и кратковременном вспомоществовании — я познакомил его с его Первой Женщиной), мы оба с ним (после того, как Боря заболел птичьим насморком и в связи с этим временно разочаровался в процессе заполнения кровью пещеристых тел) предались меланхоличным спекуляциям, приведшим нас обоих к искреннему, хотя и циничному выводу: лучше гор могут быть только горы, а лучше женщин — женщины из гуттаперчи.

 

 

8.ПРОЩАЙ, СУМАСШЕДШИЙ ПОНЕДЕЛЬНИК!

        Шофер, наверное, одна из самых интеллектуальных профессий. О чем только не вспомнишь, чего только не передумаешь за время длительных перегонов по загородным трассам. Счастье шофера — не наехать на мину.
        Боря все так же мертвецки спит. А я радуюсь за нас с ним — вот, уже 25-ый километр отмахали, и мы уже внедрились глубоко в Северное ущелье. И вообще, все идет как надо. Солнышко в небе ласковое — ураган еще не родился в небесной мути над перевалом. Мы покинули город, терзавший нас бессонницами, ленью и глупыми, ничтожными страстями.
        Docktor Trachen in der Zimmer.

 

 

9. КАК МЫ ИСЧЕЗЛИ

        Рано утром на рассвете, после дикой попойки, выпроводив сердитых с похмелья гостей, кроме Бори, имевшего обыкновение отсыпаться в моей квартире, я взял рюкзак с заранее уложенными вещами и отправился на автостоянку неподалеку от дома.
        Подогнав грузовик к подъезду, я вынес на руках легковесного моего товарища, устроил его поудобнее на сиденье, и мы отъехали. Инкогнито.
        Решение об исчезновении я принял поздно вечером, когда гулянка была в соку, и потерявшие стыд и совесть гости стали попарно расползаться по темным закоулкам "тусовочного флэта". Бесстыдник Боря усердно овладевал девушкой Наташей, прислонив ее к бедру одноименной ванны, стоявшей на кухне рядом с газовой плитой. Я зашел в кухню кинуть на огонь чайник, и стал свидетелем. Влюбленные не обратили на меня никакого внимания. Я вернулся в гостиную, где мы до того беседовали на темы искусства с моим клавишником Мариной К. И тогда у меня созрел этот план.

 

 

10. ИЗ ПУТЕВОДИТЕЛЯ

        Я еду по Северному шоссе уже в сотый раз, наверное. Впечатления вполне соответствуют духу и букве туристического путеводителя по ущелью реки Варзоб. Горы здесь потрясающе живописны, хотя, как утверждают знатоки, Кухистан суть жалкая пародия горной страны Памир. К склонам ущелья лепятся бесчисленные экзотического вида кишлаки, вперемежку с европейской архитектуры пансионатами, отелями, коттеджами.
        Весенний день в разгаре, на дороге стало много машин, в основном это фиаты местных жителей и американские дизельные грузовики. На обочинах чумазые мальчишки торгуют сигаретами и самодельной водкой. Шашлычники застилают дорогу завесами едкого аппетитного дыма, от которого режет глаза и течет слюна. Оживленная дорога в горах. Войной здесь и не пахнет. Но меня по-прежнему не оставляет чувство грустного одиночества. Почему?
        Сколько веселых дней и ночей провели мы с друзьями на дне и склонах этого ущелья. Облазили здесь большинство холмов и горок (настоящие альпинистские горы начинаются ближе к Анзобскому перевалу). Дом отдыха с голубым бассейном. Тенистый сад, в ботанических дебрях коего любящей рукой садовника укрыты от нескромных взглядов упитанные кустики индийской конопли. Беседка на сваях над рекой, шум которой перекрывает иногда костяной грохот исполинских валунов, которые, перекатываясь по дну, сталкиваются друг с другом, настолько мощное здесь течение.
        Бархатно-черное, как глаза таджикских женщин, небо, испещренное млечными россыпями, пронизанное метеорами и изборожденное летающими тарелками. Места обетованные без тягостной борьбы за жизнь. Без прозябания. Где только одна реалия принимается безусловно. Любовь. Религия.
        Многочисленные знакомые из Северных стран в довоенное время старались проводить здесь летние отпуска. И, уезжая, с сожалением воздыхали. Для них пребывание здесь было волшебным путешествием. Мои скитания по чужбинам всегда завершаются возвращением на родину. Эта страна суть живой эталон музыки, которую я всегда слышу. Счастье — состояние души.
        Каким мне стать, чтобы ты меня любила?

 

 

11. БАНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

        Последняя сигарета, выкуренная наспех и без удовольствия. Последняя лужица на бетонной плите аэропорта, сделанная моей собакой. Блестящее от слез лицо жены, стоящей в толпе, облепившей изгородь таможни.
        Душное сумрачное чрево военно-транспортного "ила".
        Еще несколько кажущихся бесконечными минут, и нагруженный людьми и багажом "борт" круто взмывает вверх. Курс — северо-запад. Следущую лужицу моя собака сделает на изумительно густой, зеленой и сырой траве военного аэродрома под  Оренбургом.
        Herba futbolica installed.
        She was not Queen, she was а punk...

        И вот я в Питере, на Пушкинской на 10. Я несколько опоздал в этот легендарный дом, бывший некогда негласным центром всего российского андеграунда. К моему появлению осенью 94-го от былой супертусовки остались жалкие ошметки. Большинство андеграундщиков ушли в большой бизнес, отбыли на Запад "с концами".
        Сижу на кухне у художника Вити Старкова, бывшего душанбинца. Пьем вкусную немецкую водку с "волшебным" голографическим портретом Григория Распутина. П...м, как это здесь принято, об искусстве. У Вити здесь картины его отца, давно живущего в Израиле. И — несколько собственных полотен. Витя пьет, кочумает, подрабатывает в этом же доме сантехником. У него семья — жена, двое сыновей-отроков и необычайно добрая и умная собака породы колли. Витя "непродающийся" художник, пишет мало. Поэтому нищ. А ныне дела совсем плохи. Одна радость: живыми выбрались из ада гражданской войны. Радость естественно переросла в жуткую депруху, которой обыкновенно привечает Россия всякого вновь прибывшего ее обитателя.
        Вспоминаем наш Город, выискиваем в памяти общих знакомых (с Витей мы познакомились только в Питере). Обычный базар беженцев и переселенцев. Разговоры неизменно снижаются до бытовухи и местных богемных сплетен с упоминанием довольно громких имен. О чем говорили при свечах осенними вечерами 94-го года на мрачных кухнях Пушкинской 10? "Гребенщиков? Да это такой пидар... Жулик, плагиатор, бездарь. А эта сука, Боярский — за копейку маму родную удавит! Просили помочь нашему фонду. Он же богатый, вон, целый дом себе купил под собственный театр. Говорит: я своим горбом заработал, а дармоедов кормить не буду. А этот, М., ведь какая умница был, пока в своей мастерской х... сосал и от кэгэбэшников картинки прятал. А потом эта ебаная перестройка. Фээргэшники его купили, всего, с яйцами. Из Нью-Йорка не вылазит. В Питер возвращается только на зиму, пописать. Копирует себя на продажу. За последние три года ни одной новой работы — одни копии. В картинах что-то есть, вернее, было раньше. Но, если разобраться — такая поебень. А иначе бы и не покупали его в Европе. А жлоб какой — на черной "вульве" на Пушкинскую заруливает, сигары курит. Одет как бандит. У такого и денег на бутылку занять заподло. Недавно встретил его на лестнице, идет с шампанским, с ним его немец-галерейщик и две бляди-малолетки. Говорю: Саня, чего не зайдешь ко мне, работы покажу. Некогда, говорит, как-нибудь потом. А в глазах читаю: Да на хуй ты мне со своими работами усрался!.. Все, все скурвились. За доллар любой из этих "великих" кому угодно ж... подставит. Ебаная перестройка!" Обычный питерский базар в кругу гениев-неудачников.
        По здешним меркам, Витя здесь неплохо устроился — имеет мастерскую, живет с семьей в четырехкомнатной квартире, которую ему выделил фонд "Свободная культура". Работает здесь же, при доме, сантехником. Его коллеги по ЖЭКу — бывалые, неунывающие, сильно пьющие, много в жизни посидевшие сорокалетние седые мальчики. Они Витю уважают, считая незаслуженно обитженным судьбой гением. Кое-как живет семья художника-сантехника. Жена, по профессии экономист, моет полы в подъездах дома. Двое сыновей — чернявые кучерявые хулиганы — учатся в школе. Уроки готовят при свете свечки, электричество отключила злая мэрия, пытаясь таким образом выкурить из "ничейного" дома вольных художников, вселившихся на заре перестройки в аварийный дом. Люциан Долинский, гениальный живописец из Таджикистана, поселившийся здесь, сказал мне с пафосом безумца, что во дворе дома на Пушкинской 10 находится "центр российского флага". Мэрии, точнее, ворам и бандитам, из которых она состоит, очевидно, глубоко наплевать на всю великую российскую культуру и наивный идеализм ее адептов.
        Вид из окна на пятом этаже — классический петербургский двор-колодец, как бы приглашающий любого желающего к самоубийству.
        Беготня по полузатопленным вонючим подвалам с разводным ключом. Пьянки со слесарями да редкими знакомцами вроде меня. вечные ссоры с затюканной бытом и безденежьем женой... Она страшно боится, что Виктор сопьется. Интересный народец — эти жены художников с Пушкинской. Прозябают, но неразлучны с постепенно спивающимися мужьями. Описанный процесс не изучен в динамике. Видимо, общий подход к этой теме неприемлем. В каждой из этих, в основном, молодых женщин теплится надежда, что настанет день, и их непутевые, но гениальные супруги будут, наконец, признаны и оценены по достоинству. И жизнь в своем падении вниз, развернется на 180 градусов и... сказка станет былью. Или пылью. Большинство местных гениев считает себя людьми самодостаточными, а потому абсолютно ничего не делают для достижения общественного успеха. Многие даже картин не пишут. Я видел старожилов, которые последние несколько лет вообще не брали в руки кисти. Может быть, они поступают мудро, хотя и непонятно для окружающих. Вспомнились строки покойного поэта Ника Буланова: "Стоит ли быть, старина, для того... чтобы, присев, удобрить того, кто и так не живет?" Один питерский мудрец сказал: здесь побеждает только тот, кто умеет ждать. Своего часа. Наука "не-делания", подробно описанная Кастанедой, по всей видимости, есть главная премудрость для "чудака на букву "м", который то ли сдуру, то ли спьяну решил избрать местом своего обитания эту непонятную страну под названием Россия.
        Вите-художнику 36 лет. Он одет как вся местная богема — в какие-то замусоленные лохмотья. Это еще и влияние питерской моды. Ходить плохо одетым здесь почитается за некий шик. Витя вечный похмельщик. И всегда — с доброй и беспомощной улыбкой на заросшем густой черной бородою измученном плохим питанием и бытом лице.
        Скупой на лирические отступления Витек роняет несколько фраз, которые можно было даже не запоминать: настолько они банальны.
       — Не пишется здесь. Не работается. Город холодный и чужой. А ехать больше некуда.
        И я понимаю, что не лень говорит в нем. Апатия входит здесь в газовый состав атмосферы. Даже такие сильные люди, как, например, член партии С.-Р. Борис Викторович Савинков, размазываются в соплю. Трансценденталистам бедовствовать гораздо легше. Рефлексии.

        Чтобы это понять, мне потребовалось прожить в Питере почти полгода. Я привез сюда с собой из Душанбе 20 килограммов моих гениальных рукописей и студийных записей, гитару "subMarina" и жену (подлую изменщицу) с двумя центнерами ее шмоток, парфюмерии, бижутерии и галантереи.
        Я прибыл сюда с умозрительным стремлением заняться восхождением на местный рок-н-ролльный Олимп. Но мне пришлось без выходных работать шофером грузовика, развозить по ларькам пиво и водку. Я пил почти каждый день, приползая поздно вечером с работы. И с утра пораньше отправлялся слушать симфонию дня — соло напарника матом, бесчисленные занудные шоферские истории, порою — просто пьяное скотское мычание в сопровождении звона бутылок в ящиках и рева мощного трехосного ЗИЛа на фоне исторических и культурных достопримечательностей Северной Пальмиры.
        Денег хватало на еду и бытовые нужды. И чтобы жить и есть, нужно было все время работать. На стихи и музыку не доставало ни времени, ни эмоций. Да и кому они были здесь нужны? Долгими вечерами шляясь по Невскому с пивом, я всматривался, вслушивался, внюхивался в город. Но так и не воткнулся и не врубился. Я почувствовал себя в роли "старого хиппи" из замечательной песни Шевчука:

"Да, делать нечего — вылазят волоса,
Придется завтра мне пахать на провиант.
Лежу и слушаю, как воет эмигрант,
Какая там у них в Америке тоска!"

        Мои волосы не вылазили, они стали седеть. Вскоре я уехал из Питера, оставившего у меня самое мрачное впечатление (кажется, там повсюду пахнет трупами, а большинство людей — психически больны). После Питера любое место в России могло показаться светлым райским уголком. Мы не полюбили друг друга.

 

 

12. ВО СНЕ МЫ СПУСКАЛИСЬ ПОД ГОРУ

        Помнишь ту поездку в Шамбалу? Первые дни ноября 1991 года. Душанбе. Это был маленький подарок судьбы нам с тобой. подарок в стиле господина Бользена из фильма "17 мгновений весны" — осенний пикник в живописных горах. Последняя осень.
        Первые дни ноября в Сталинабаде — чудесное время вроде "бабьего лета" в России. Университетский пансионат, куда мы прикатили на задрипанном редакционном "жигуленке", пустовал. Знакомый сторож, симпатичный местный паренек, одолжив у меня ведро бензина, попросил нас присмотреть за хозяйством и уехал на своем "москвиче" в соседний кишлак, на свадьбу к брату. А мы несколько дней наслаждались "одиночеством вшестером" (были еще двое моих друзей-гитаристов со своими женщинами) на песчаном берегу Кофирнихона, в окружении трехсотметровых скал, образующих устье ущелья Ромит. Позже, зимой, здесь случилась война. Партизаны-боевики стали в пансионате лагерем. Они, выражаясь по-военному, "контролировали вход в ущелье". Их отсюда выкуривали несколько дней правительственные войска — при помощи САУ (самодвижущиеся пушки на колесах) и вертолетов. Мятежники, в конце концов, отошли вглубь в горы. Несколько ракет, пущенных с вертолетов, разрушили и сожгли дотла уютные деревянные домики-коттеджи пансионата. И не стало еще одного райского уголка. О перипетиях героического сражения мне поведал во время совместного "пыханья" на моем флэту знакомый солдат-водитель САУ. Солдата звали Сэнди. Sleeping sand. Дома по вечерам он читал трактаты Ницше под музыку Гайдна, а с утра до вечера грохотал своей смертоносной машиной на горных серпантинах.
        Вероятно, мы были последними гостями пансионата. С утра до ночи мы бродили по окрестным горам-долам, окрашенным в золотые спокойные тона азиатской осени. Лазили по скалам. Пищу готовили на костре, и прохладная ночь настигала нас у костра, жадно поедавшего сухие пихтовые ветки. мы приехали сюда отдохнуть от Города, поэтому не взяли с собой ни гитару, ни алкоголь. Это было большей частью молчаливое, философское путешествие. Шоссе стремится в Шамбалу.
        День второй или третий. Пляж, заросший высоким кустарником какой-то невиданной, сказочной породы. Естественный, реликтовый пляж. Видимо, мы — первые, кто оставил след на этом песке. С утра — и целый день на теплом песке вдвоем — в полусне, в полуобъятиях. Это ноябрь?! — не веря, восклицаешь ты. Ноябрь, ноябрь, — отвечаю я, и зачем-то уточняю: такая точно погода стоит в Раю. Откуда мне знать о погоде в Эдеме?
        Мы лежим ничком, лицами обратившись друг к другу. Потом, устав притворяться влюбленными, мы отворачиваем лица в противоположные стороны и спим, касаясь друг друга лишь мизинцами ног. Гюрза тактично проскальзывает возле самых наших ног. Река напевает песни, которые никогда и никем не будут востребованы, ведь скоро люди уничтожат друг друга, и планета будет мирно наслаждаться собственной красотой.
        Краткое мгновение умиротворенности, когда ни слова, ни мысли ничего не значат. Любовь — не любовь — какая, в сущности, разница? Просто хорошо. Было.
        Спустя почти год, когда мы случайно встретились в Москве, и оба мучительно пытались найти тему для разговора, я рассказал тебе свой сон об этом путешествии, о том, как мы лазали на гору за рекой. Ты сказала:
       — Не помнишь — мы шли в гору или спускались с горы?
        Не ожидая подвоха, ответил:
       — Мы спускались вниз. Разве ты забыла: помнишь, как мы спускались вниз?
       — Это плохая примета, — сказала ты.
        Мы еще немного помолчали, да и разбрелись в разные стороны...

        Если бы да кабы тяпнула тебя за симпатичную ножку та веревка ползучая, концовка нашего чудо-романчика могла бы иметь трагическую окраску. Мы везли бы тебя очень скоро на задрипанном "жигуле" в Сталинабад, прихватив с собой растерзанный мной в постукусном ожесточении трупик гадюки. За час ты могла бы тридцать раз испустить нежный дух, поскольку горные змеи чрезвычайно ядовиты. Яда той старой, почти полутораметровой толстой змеи хватило бы на твою мелкую массу тела, дабы умертвить младую, нездешнюю плоть, пахнущую зимними российскими яблочками. Жизнь каждого из нас висит на волоске. Тут поневоле станешь мистиком.
        Я стоял посреди Москвы. Денег было аккурат на плацкартный билет до Пензы, а еще хотелось кушать. Поэтому мне стало скучно от трудностей жизни в материальной Вселенной. А другой Вселенной я не знал. У меня не было сил на пустой желудок любоваться красотами Москвы и твоей красотой на фоне вышеназванных красот. Кому-то Белокаменная нравится. А у меня уже на вокзале начинает страшно болеть голова. Столица нашей родины суть энергетическая помойка. Ожиревшая сука. Жрица-Жругриха. Биологическая яма (выражение поэта А.Павленкова). Единственным городом, располагавшим к наслаждению его красотой в любом виде и состоянии, был город Душанбе. Ибо здесь наша родина, сынок.. Где родился(-ли), там и сгодился(-ли). А не сгодился(-ли) — звездой накрылся(-ли). А не накрылся(-ли) — так удавился(-ли). А не удавился(-ли) — так застрелился(-ли).

        ...Она всё обещала мне "показать Москву". Это был её любимый город, хотя родилась там же, где ты. Обещание осталось невыполненным, поскольку и её намерение "быть вместе до конца" также оказалось предрассветным лепетом влюблённой магдалинки... Ещё она написала твой портрет на листе ДВП размером 1,2 на 1,5 м. Карандашом. Очень профессионально. Стилизованно под фотореализм. Вот кого бы ты пригласил в иллюстраторы своих книг. На портрете, как водится, леннонообразный причёсанный очкарик-красавчик был окружён соответствующим его романтическим занятиям антуражем: Белая Чайка и Гордый Орёл в Небесах Страсти, родимая сладкострунная гитара, телефонный аппарат — верный штурвал капитана тусовки, непременная поэтическая пепельница с аппетитной горой окурков. Одна сигарета дымится, дым красиво взвивается ввысь, образуя кучевые облака с женскими рельефами, на фоне которых летят вдаль влюблённые птицы небесные. Женщины-художницы, по мнению прогрессивных исследователей, ничуть не сексуальнее женщин-преподавательниц фортепьянной науки. Фанерка с нетленным рисунком пошла в дальнейшем на обивку пола в домашней студии. По московско-душанбинской мечте топотали грязными кроссовками честолюбивые и меркантильные доморощенные рокенрольщики. Пока лики не стерлись и не замылись напрочь. Трансцендентально сохранимо лишь трансцендентное.

 

 

13. НИЧЕГО КРОМЕ РАДОСТИ

        28-ой километр. За очередным поворотом открылась взору ложбина меж крутых скалистых гор, тесно застроенная глинобитными домишками. Это поселок Варзоб, последний пригород Сталинабада в северном направлении. Шоссе — центральная и единственная асфальтированная улица селения.
        Я остановил машину у входа в единственный здесь "супермаркет" возле автобусной остановки, и пошел купить сигарет с фильтром.
        Пока я ходил в магазин, Боб во сне сполз с сиденья на пол кабины, и мне пришлось водрузить друга обратно на мягкие подушки. Перед тем, как сесть за руль, я обошел колымагу кругом, проверяя, не отвалилось ли чего по дороге.
        ...Дорога незаметно поднималась все выше в горы, скорость наша снизилась до пешеходной: маломощный изношенный движок надсадно ревел на второй скорости. Из-за перегрева приходилось часто съезжать на обочину, останавливаться.
        Небо над далеким перевалом было теперь закрыто почти отвесными стенами скал. Встречных и попутных машин почти не было. Иногда на дороге встречались языки каменных осыпей, приходилось осторожно объезжать кучи щебня и крупные обломки породы.
        Реже стали попадаться селения. Последнее из встреченных нами называлось Б-р. Здесь жили знакомые братья-музыканты. Из тех, что лабают по всей округе на свадьбах, праздниках и сельских посиделках. Жили до войны. Когда началась пальба, они не придали этому значения. Нужно было зарабатывать деньги на свадьбу (из братьев лишь двое уже были женаты). Ущельная звуковая артель покатила на задрипанном микроавтобусе, загрузившись в него с барабанами и усилителями и прочим инструментарием, в одно из селений на юге, в долине, куда их еще до войны не раз приглашали, но куда они не решились отправиться из-за обилия работы в ущелье и из-за сильной конкуренции между музыкальными бандами. С началом войны стало меньше играться свадеб, и многие звукоделы поменяли свои домры и ситары на автоматические ружья и минометы.
        Музыканта обидеть — великий грех. Музыка всем нужна. Так они думали, пятеро молодых (младшему было 16, а старшему лет под тридцать) парней, связанных, помимо музыкальных, еще и какими-то дальними родственными узами.
        Вид необычно пустынного, словно затихшего перед бурей, Города, слегка насторожил их. Но решения ехать на сельские танцульки музыканты отменять не стали. Бензин ведь не бесплатный, чтобы просто так кататься. Да и чего им, здоровым местным мужикам, бояться на своей родной земле? И от музыкантского заработка как откажешься? Они заехали на подпольную бензоколонку (в стране был энергетический кризис). Один из музыкантов, по имени Шер, позвонил оттуда мне домой. Когда-то я работал у местного музыкального мафиози дядюшки З. в качестве "мальчика с аппаратом", и лабухи нанимали меня вместе с усилителями, колонками и прочим экуипментом для совместной работы на свадьбах. Теперь у них была своя аппаратура, но, по старой дружбе, они приглашали меня на свадьбы. Их симпатию я заслужил тем, что никогда не торговался из-за лишнего рубля, и ни разу не подвел их в смысле работы аппаратуры. Мое наплевательское отношение к деньгам, по-видимому, вызывало у них удивление и некое подобие трансцендентального уважения, что ли. И, по-видимому, я был, к тому же, неплохим звукооператором. Должное следует отдать и дядюшке З., который старался поддерживать аппаратуру в исправном состоянии. Всякий раз, когда я оказывался в окружении кишлачных ребятишек, они сообщали мне, что, когда вырастут, тоже станут "аппаратчиками". Работа была непыльная и хорошо оплачиваемая. За три часа сидения за пультом я получал около 20 баксов. В Азии это были хорошие деньги. За такие деньги иному дехканину приходилось месяц "гнуть спину в поле" (как сказал бы, наверное, писатель А.Фадеев). Очень скоро дети Кухистана и Хисора перестали мечтать о работе "аппаратчика". На арену жизни выдвинулось нечто более актуальное, внушительное и престижное: грозный гибрид Бэтмэна с Кинг Конгом по имени "боевик", "автоматчик". Любимой игрой детей стал "расстрел у стены" — по свежим впечатлениям от увиденного.
        Тем временем популярный в окрестностях Сталинабада певец и клавишник по имени Шер (что означает "тигр") с очень сильным нерусским акцентом кричал в трубку сквозь какое-то электронное гудение:
      — Игир-ака? Чхел нахз? Это Щер... Мы с братищкими на сватба рафтем... Тепер на бензаправка... Алидод прасил Игир-ака приглащение на сватба... На мещя? Игир-ака, давай рафтем на сватба... Плов-млов, план-млан, денги-пенги... На мещя? Вой, соз! Не можещь? Какой базар — габ нест! Жялка, атоби аттинулис ф полний рост, заибат кардан! Я в атчаянии, Игир-ака, но на нест суда нест! Хоп майли!..
        Как уже ясно из этого экзотического монолога, я вежливо отказался от приглашения на свадьбу и даже от доли музыкантских гонораров (вот уж поистие царское благородство с их стороны!)...
        Отказ мой имел две веские причины. Первая — нежелание быть убитым. И вторая — аллергия на сельские праздничные сборища и посиделки с угощением. Весь предыдущий сезон ( с апреля до ноября) я трижды в неделю зарабатывал деньги на свадьбах и прочих праздниках в компании с музыкантами Б-ра. Я был их звукооператором, обеспечивал звук, расставлял колонки и даже изредка подыгрывал на гитаре. Исколесил все окрестные гималаи-палестины и заработал кучу денег, которой потом хватило на двухнедельную попойку для 14 моих самых лучших и искренних друзей (которые исчезли так же, как и появились — внезапно, и именно в тот день, когда был пропит последний рубль). К концу этой музыкальной эпопеи моя суточная норма достигла трёх бутылок 40-градусного местного напитка "Араки русъ" (что значит "водка русская"). Сигареты я курил исключительно с марихуаной, гашишем либо чарсом (всё наркота). А на плов уже смотреть не мог без содрогания. Закончилось всё это печально — я угодил в больницу с гепатитом. И с тех пор мне пришлось бросить весёлое это ремесло. Но б-ские дойристы-рубобисты, у которых обо мне осталось хорошее впечатление благодаря моей сговорчивости в денежных рассчётах и индифферентности ко всякого рода конфликтам, всякий раз будучи проездом в Городе, по старой памяти звонили мне и с детской непосредственностью зазывали принять участье в их веселье и заработках. Кстати, музыканты они были очень хорошие, лабали с "драйвом", а "раскладке" их зычных и эмоциональных голосов могли бы позавидовать битлы.
        ...Я всякий раз отказывался. Да и они особо не настаивали, хотя, по восточному обычаю, непременно несколько раз повторяли приглашение и, услышав отказ, неизменно выражали сожаление в форме настолько изысканной, насколько им это позволяло знание русского языка.
        Отказался я и в этот раз. И, говорю это почти со стыдом, слава Аллаху, что отказался. Потому что музыкантам в тот день очень не повезло. Залив полный бак, они покатили из своего ущелья на юг, в долину, именно туда, где уже вовсю заваривалась каша гражданской войны. Российских войск там близко не было, и сельчане уже вышли на военную тропу: воевать село на село, колхоз на колхоз, банда на банду. В стране всерьёз и надолго установилась власть Полевых Командиров.
        Где-то на дороге их остановили бородатые люди в синих национальных халатах, вооружённые автоматами Калашникова и пистолетами Макарова. Узнав, что музыканты направляются в соседнее село, бородатые люди поняли, что перед ними — враги. Потому что люди из соседнего села прошлой ночью устроили набег, в результате которого было убито несколько человек из их села и расстреляна добрая половина коров и овец...
        (Текст утрачен)
        ...Соседнее село стратегически расположено очень выгодно — с трех сторон его окружают неприступные скалы. Единственная ведущая в село дорога хорошо пристреляна, и утром попытка бородатых людей совершить ответное нападение была легко отбита. И вот сам Аллах послал им микроавтобус, да еще пятерых друзей, наверняка даже родственников врагов — как раз по числу убитых врагами односельчан!
        Военная логика алогична, а рациональность иррациональна..
        В колхозной кузнице при помощи сварочного аппарата микуроавтобус легко и быстро превращается в бронетранспортер. На нем бородачи въедут, стреляя сквозь щели в броне, во вражеский стан. И отомстят стократно за своих родных. Святое дело! Мародерство приятно и свойственно натуре homo sapiens’а. Поскольку самый беззастенчивый грабеж надежно прикрыт душещипательным лозунгом. Товарищи! Велик и могуч любимый наш П-сранский район, а отступать нам с вами некуда. Да и не к лицу чистокровному и высокородному п-сранцу отступать. Вперед — труба зовет! Отомстим же этим недочеловекам за слезы наших жен и матерей, за сломанные игрушки и съеденные экскременты наших детей! Ни один враг не уйдет отсюда живым! Все на борьбу с сыпным тифом! Чтобы неповадно врагу было! Ни камня на камне! За веру наших отцов лишим жизни всех без разбору! Чтобы врагу не досталось! Дадим же клятву верности перед лицом наших павших товарищей! Великая Мать-П-срандия может гордиться своими сыновьями! Наши ребята таки готовы совершить десант на поверхность планеты Солнце даже в дневное жаркое время суток, ей-Бо! Товарищ командир взвода идиотов-добровольцев! Если я не вернусь, прошу считать меня 100%-ным п-сранцем. Прошу отправить письмо родным и близким, а также установить бюст на родине героя. У каждого поколения должна быть своя война (Председатель Мао). У каждого юноши — своя могила... А эти пятеро... Отпустить их? Под дулами автоматов они уверяют, что если бородатым нужна машина, пусть берут. Раз людям нужно — пусть возьмут, без обид, какой на хуй обида, братан-ака, габ нест, то есть, без возражений — базару нет... и улыбаются улыбкой, не скрывающей, а выдающей их страх... мол, мы тут ни при чем, и вы, мол, тем более здесь ни при чем... судьба человека — в руках Всевышнего... бородатые молчат, те, что постарше, кажутся безразлично спокойными... молодые в засаленных халатах-чапанах зачем-то все время передергивают затворы "Калашниковых", видимо, чтобы унять нервную дрожь в руках... переминаются с ноги на ногу, сплевывают зеленые от жевательного табака тянущиеся липкие слюни, ходят кругами как шакалье вокруг автобуса и сбившихся в кучу, подобно овцам, пленников... их лица бледны и изуродованы гримасой смешения смертельного ужаса с заискивающей улыбкой... они словно боятся реально осознать свое положение, но чувствуется, что они все уже поняли... оттого, может быть, только самые молодые и робкие из автоматчиков смело заглядывают им в лица... вожак, низкорослый рыжебородый мужик лет сорока, в камуфляжной с иголочки офицерской форме, некоторое время раздумывает, глядя на красивый циферблат дорогих швейцарских часов, только что перекочевавших на его черную от копоти руку с холеной руки водителя микроавтобуса... как полагается в торжественные минуты и как водится в горах, в свободной от проблем вышине парит огромный стервятник...
        Наконец, решение, видимо, принято... прочь с дороги... группа музыкантов в одинаковых белых шелковых рубашках и тщательно отглаженных черных брюках под конвоем бородачей пылит по узкой грунтовой дороге, ведущей в село... за ними медленно и натужно урча крадется микроавтобус с бородатым водителем за рулем... кавалькада медленно скрывается за холмом...
        Тишина знойного осеннего полудня взрывается. Трах-тах-тах-тах-тах! — запевает солист Калашников. Вслед за ним, из-за такта, вразнобой вступает оркестр автоматического огнестрельного оружия... Глинистый холм и окружающие скалы искажают звук оркестра, делают его умягченным, а благодаря естественному горному эхо, звучание приобретает полифоничность. Ухо пытливого слушателя могло бы уловить в громе орудий определенный мелодизм, почувствовать мотив произведения, проследить развитие музыкальной темы, восхититься эмоциональному нарастанию темпа ударных. Tempo allegretto. Maestoso.
        Но не было поблизости его, этого уха. И все усилия исполнителей оказались втуне...

       ...О словно бы дробь барабанная нескольких стволов торопливое экстатическое семяизвержение десятков медно-свинцовых пулек...
        Живые свидетели это ждущая тебя расплата человек родных которого убили обязан мстить только тогда он и может считать себя человеком не проси у Бога прощенья врагам проси оружие и мужества убить на поле боя не выясняют степень вины эти безоружные люди пришли бы завтра в твой дом с оружием ты поступил верно о полевой командир мусульманский Мойдодыр Wash’ emclean беда этих людей в том что они вышли на игровое поле легкомысленно решив проигнорировать правила игры словно бабочки на огонь кстати не тем же ли самым все мы заняты похоже на мародерство в зачумленном городе это точнее чем рокенрол в осажденном городе как ни ломись конец один game over!
        ... Несмотря на ясный день, яркие вспышки сварки озаряют время от времени обступившие село каменные уступы... на обочине пыльной дороги неподалеку от крайней хижины дымит необычный костер из музыкальных инструментов и оборудования... Дыма много оттого, что горят пластмассовые детали инструментов, провода, радиодетали... кучка любопытных сопливых малышей в грязном тряпье обступила костер... укрываясь от жара полой платья, чумазый мальчик пытается выудить прутиком из пламени блестящую железяку удивительной формы... В костре одна за одной начинают взрываться лампы... при первом взрыве дети бросаются от костра врассыпную и, спрятавшись за камнями, осторожно выглядывают, прислушиваясь к костру... к удушливому запаху умирающей пластмассы примешивается ароматный дух жареного мяса — женщины варят плов в больших казанах, намертво вмазанных в глиняные плиты... где-то в сарае принимается истошно вопить ишак ишаки почему-то всегда вопят истошно... ему вторит корова... бородатый малый, сын вожака, с четырьмя своими братьями отправляются на большую дорогу — нападения соседей можно ожидать каждую минуту. Головы бойцов повязаны зелеными головными платками ("банданами"), совсем по афганско-чеченской моде, о которой они пока не догадываются...

 

 

78. ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ

        Милицейский жезл, висящий на стене в студии «ЗА»— орудие сексуальных опытов Джона, то есть, совершенно необходимая в хозяйстве вещь.

Товарищ верный мой,
Наперсник полосатый!
О чем, скажи, поет
Под утро соловей
За окнами вертепа...
Тьфу! — логова любви!

Не променяю я
На старческое злато
Тебя, а также — мглу
Египетских ночей...

О ты, что холодна
Как лед на стенах морга!
Поверженным колоссом
На одре возлежа,

Ты ждешь себе утех,
Пытаясь за стыдливость
Нордический характер
Скрыть в спальной полутьме...

        Одинокими зимними ночами жезл на стене, казалось, горестно вздыхал о былых страстях. Но, скорее всего, хозяину счастливого самотыка просто с пьяных глаз могло примерещиться, что равномерные черные-белые полосы жезла равномерно сокращаются и увеличиваются в размерах. Такое обычно происходит в силу офтальмологического явления так называемой спазмоаккомодации глаз — еще одно подтверждение пагубного влияния алкоголя на функцию зрения человека.

 

 

79. ВЕРНЫМ КУРСОМ

        О, рок-н-ролл! Во дни тягостных раздумий и мучительных сомнений, разочарований и т.д. — ты всегда со мной!

        Я три дня гостил у Старины Хоттабыча в его подмосковной деревне. Мы до блевотины хлестали скверный самогон и вспоминали жизнь душанбинскую, как нечто далекое, чему уже не бывать. В пьяных грезах дни, когда у нас не было даже черствой корки, представали счастливыми. А разве нам было плохо дома?.. Потом он проводил меня до станции. На станции мы выпили пивка, Сережа подарил мне несколько мелких купюр, стыдливо сказав при этом: "Извини, больше дать не могу..." И мы навеки расстались. Происходило это в виду церкви, где потом похоронили великого глазного хирурга и вертолетного падальщика Святослава Федорова. Я ехал на "собаках" в сторону столицы и чувствовал себя скверно оттого, что мне не нравились оба конца моего маршрута. Двигаться в никуда было скучно. Какой-то сильно пьяный мужик пристал с предложением выпить с ним. Он принял меня за узбека и стал орать на весь вагон, что узбеки замечательный народ, он с узбеками в армии служил, а вот русские, напротив, народ отвратительный, бездушный, все сплошь свиньи и нелюди, и что "правильно нас чечены и азебаржаны е...!" Равнодушный к безобразиям и провокациям московский тертый народ внешне никак не реагировал. Мне было неприятно, что свой монолог пьяный обращал ко мне. Из вежливости дослушав до конца абзаца, я поднялся и взял сумку на плечо. "Земляк, ты куда?!" — удивленно спросил мужик. Я пошел в тамбур курить, и в вагон с подвыпившим узбеколюбом уже не вернулся. В голове моей "Звуковая Артель" пела песню "Прекрасный Узбек". А когда я вдруг вспомнил Марину, оркестр заиграл:

"Я знаю, ты не любишь меня,
Но я тебе отомщу —
Я тоже кого-нибудь не полюблю!"

 

 

80. КОДА

        ...Напоследок давай разберемся, кто ты такая, которой я обещал в самом начале рассказать сказочку. Это, разумеется, Ты, Вечная-Непреходящая-Неубывающая. Вот и стишок для тебя:

 

Астральное предстояние —
В нем все — уподобие сна.
Известно вам состояние
«Вневременная жена»?

Все женщины по крупиночке
Составили образ твой
И будешь ты по стариночке
Вневременною Вдовой

14 сентября 1992 года. Пенза

        Через несколько дней после завершения первой части "слезок", автор уехал автостопом в Москву, где бесследно исчезла рукопись. О чем он сам не сожалеет. Вторая часть родилась из желания.

 

 

МЫШКИНЫ СЛЕЗКИ.Vol.2

 

 

81. КОНЕЦ "ЗВУКОВЫЯ АРТЕЛИ"

        В тощейшей тоске заполнив клетчатое море разливанное серой с черными потеками тетради "Мышкиными слезками", том первый, спустя еще одну жену, еще один альбом, еще один город, спустя, должно быть, всех друзей, спустя былинный СНГ, спустя море крови и тазик словопрений с самим собой, спешишь (а в общем-то, уже и не очень) исполнить том второй все тех же самых слез, чей исток теряется в пиджачно-брючной тьме многоколенных предложений. И первая надежда по порядку: что этот странный том окажется последним на тему мышьих слез. Не вечно ж нильским крокодилом скитаться вам по бесприютным волжским городкам.
        Перед тобой — фужер отравленной воды, очки с тонированными окулярами, том первый (в целях фетиша) и пепельница-блюдце. И комары, и всюду комары. И ночь, конечно. Все атрибуты для беспечной радости писанья набело. Том 1-ый не читай теперь — все изменилось, в том числе и ты забыл гнусавую привычку (или пытаешься забыть) апеллировать к кому-то, тем паче, — к персонифицированной любви (или любофьке?).

        Первый том "Мышкиных слезок", написанный весной и летом 95-го, бесследно исчез — его в числе прочих шмоток вытащили у Джона из машины в городе-герое Москве. Из случившегося автор сделал очень правильный вывод: значит, не суждено было той книге жить. Смириться с потерей Джону помогла его нелюбовь к книге. Еще не успела высохнуть магнитная лента с записями ЗА. И поэтому обращение к прошлому причиняло неудовольствие душе. Первый том содержал рассказы о друзьях-музыкантах, о том, как "Звуковая Артель" записывала свой первый альбом, о влюбленностях, приключениях и "муках творчества" автора в ту пору. О Войне в Душанбе. О смертях разных знакомых. О несчастьях, постигших маленькую горную страну и ее невезучих обитателей. Кроме того, там было много стихов и текстов песен, сочинявшихся в процессе писания книги. Тех песен жаль. Среди них было несколько хороших. Проза не получилась, считает автор.
        Поскольку не пришло еще время для осмысления. Достанет ли жизни для этого? Новый взгляд открывает удивительную прелесть мира, прежде казавшегося столь обыденно серым, грязным и несправедливо жестоким.

 

 

82. МЕМУАРЫ ГАНДХАРВЫ

        Слова сии остались бы в пыли чердачной, если бы не мотив необъяснимый их взять и воскресить. Они всего лишь партитура тринадцатых и дальше голосов, идущих параллельно двенадцати звучащим голосам. Музыка, подобно спектаклю, была воплощена одномоментно. И эта партитура запечатленной в молчаливом эфире музыки важна не менее чем голос любой травинки в поле. И том второй параэфирной темы включает только двадцать глав — да, совершенно произвольно взятых из никуда, нигде и никогда. Для ангелов линейного канала небес ты пишешь эти рифмы, стыдясь обилия сигналов — как может их стыдиться стыдом необъяснимым топорщащаяся стрела девического бытия.
        Ты пух на ангельских крылах, тебе неведом серый смех. Ты, вспоминая друга, тобою преданного, свой вспоминаешь черно-серый смех. И каешься в прошедших ипостасях.

 

83.О СУЩНОСТНОСТИ ЛИТЕРАТУРЫ

        Ночь второго тома проходит в гоголевско-маразматическом стиле — у камелька, где жгешь бумагу, испачканную за последние года бездействия. Волнистый фронт наступающего огня аккуратно забирает в кольцо блокады цитату...

"ДРУЗЬЯ — ТЕ ЛЮДИ, ЧТО ЗАНЯЛИ МЕСТА В ОБШИРНОМ САЛОНЕ САМОЛЕТА, СЛЕДУЮЩЕГО ИЗ ГОР КУХИСТАНА В ГОРЫ СКАЗОЧНОЙ КАЙТОВСКОЙ ЧУДО – КАЛИФОРНИИ..."

        ...Цитата с легким шорохом исчезает за пеленой добродушного пламени, там, где и положено находиться отжившим мечтам и полуистинам.
        Ты уже не лелеешь надежд на создание Музея Пангалактики. Ты просто сжигаешь стихи, мосты, улики. Не вечно же дрочить на фотографии любимой.
        Это все же изумительное средство излечения от неприятных, муторных, в суицидальный невроз вгоняющих воспоминаний — запечатление их на бумаге. С последующим всепрочтением, всепрощением и всесожжением.

        Теперь ясен смысл слова "Калифорния". Это не что иное, как островок на объятой ущельями и горными долинами реке Сиама (один из притоков волшебной реки Варзоб). Поезжайте на север от Душанбе. Примерно на 70-ом километре вам покажет дорогу в это местечко любая местная собака. Там неподалеку расположена так назывемая "гравитационная площадка", где, как утверждают уфологи, регулярно приземляются НЛО. Одно из них Джон и еще примерно 28 его собутыльников и собутыльниц имели честь наблюдать в июне-июле фантастического (как направленные друг в друга зеркала)1991 года. Сиамское ущелье замечательно обилием могил альпинистов и прочих святых людей.
        В переводе с местного наречия слово "Сиама" означает "темное, дурное место". Ясное дело, что, прежде чем отправиться в "Калифорнию", следует тщательно просканировать себя на предмет просветленности. Артельцам Калифорния, в сущности, всегда рада. Бхакту любит травинка полевая.

 

 

84. САПОГ КАК ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ
ДРУГ ДЕДУШКИ JOHN'A

        Стоит пред взором мысленным сиротское нижегородское лицо Николая Сапожникова, перманентно спивающегося доброго паренька из Ебнашуда, с которым вы в основном пили спиртные напитки и утешались взаимным конфабулированием и непосредственным творчеством, которые непременно и всегда сопутствуют употреблению алкоголя способом длительного запоя.
        И злая трезвая тоска летчика не у дел одолевает тебя при мысли о том, что упустил и эту возможность — пропасть еще тогда в пасти Зеленого Змия. Ведь силы ада сулили вам и этот шанс. Сапог же более податлив был на ласковые уговоры Господа темных сил. В основе жизни этой — все та же горькая планида неудачника во всем. Ты тоже неудачник, иначе бы с презрением писал о людях типа Коли.

        По нашему с Е.Б.М. (сокращенное имя харизматического лидера и духовного авторитета Годена До — Его Божественной милости Шри Шримад А.Ч. Бхактиведанты Свами Прабхупады, переводчика и комментатора "Бхагавад-гиты", Пуран и прочих ведических писаний, основателя-ачарьи Международного общества сознания Кришны — прим. авт.) мнению, истинными неудачниками являются асуры, т.е., неверующие люди, поскольку их т.н. "достижения" имеют пределом смерть, а материалист никогда не сделает хорошей карьеры на том свете. У асура два пути: либо ад, либо новое рождение в худшем теле. Здесь мы видим пример попытки автора говорить с асурами на их языке, возможно, из малодушного опасения вызвать отторжение дьявольской среды.

 

 

85. РАССУЖДИЗМЫ О СЧАСТЬИ

        Друзья мои, не это ль счастье — в осаде лета, нелюбви и горя — взять в магазине баттл "Рояля", целый литр, — и пить его вдвоем (здесь третий — роскошь) под изобильный аккомпанемент кровавого бифштекса?
        Конечно, нет.

 

 

86. РУБАИ

О, Умари Хайём!
С вами втроем
(Третье — вино)
Мне все равно,
Чем занят мир —
У нас с вами пир!

 

87. ФИОЛЕТОВАЯ ЛУНА

        Ты просыпался среди ночи при хилом мреньи денатурированной фиолетовой луны — и слышал в тьме храп друга, его мычанье, чмоканье, шум выпускаемых ветров. И, будучи не в силах встать, в сон погружался вновь, с счастливою улыбкой, что пьян, безумно пьян, и дьявол алкогуля закрыл на время своим покровом мерзостные хари нечистых тварей мира, в котором мы живем.
    — John, дай, я кончу тебе в левое отверстие, — однажды ночью ясным голосом произнес Коля. Сказывалось общение с Чрезвычайным и Полномочным Послом Республики Марс и Соединенных Астероидов Солнечной Системы в Республике Кухистан, Отцом Азбуки Для Буратин профессором Томми Паскудьеро. На ихней планете полным полно извращенцев. Марсианский учёный пытался выклянчить по дешевке коллекцию рогов редких копытных, доставшуюся Коле Сапожникову в наследство от покойного отца — начальника всех кухистанских заповедников, рано сгоревшего от пьянки. Буржуазный псевдоученый предлагал бедствующему Коле 50 баксов за рога архара, стоившие все 5000. Хам. Буржуй. Педераст. А еще с высшим гарвардским образованием! Йухов ему большую тачку! Йейль ему в печень! Рога Коля не отдавал. Это была семейная реликвия. Они напоминали об отце.
        Ты радовался мимолетной дружбе этой — она была составлена из милых сердцу благороднейших мероприятий — доставки алкоголя, приготовления закуски, порой — спасения товарища из рук магометан-ментов. Помимо алкоголя, вам было, в общем, нечего делить между собой — и это было славно, и это был чудесный суррогат любви, и комсомола, и весны...
        Что такое дружба? Глубокая естественная симпатия. Род влюбленности. И ничего более.

 

88. ИЗДЕРЖКИ АЛКОГОЛИЗМА

        Твое лицо морщинисто теперь, седые волоски встречаться стали чаще среди черных — то памятка о том, что юной смерти счастье сбежало от тебя...
        Течет слюна по бороде, когда ты видишь — день, казалось бы, вчерашний, и мама Коли лупит сына по щекам (В сопровождении Колиной реплики: "Долбаться в сиську, а ты — клёвая гёрла!"), но тот, ужасно пьян, лежит вниз головой, ногами на диване и пьяненько мычит. Мать горько плачет, слыша Колин мат. Реминисценция: "Мать" Горького: отец от пьянки сдох, и сын ему во след — извечная загвоздка всех русских матерей...
        Вид безобразный этой сцены в душе твоей приобретает вид Идиллии. Тому подобно, когда ты был однажды "на рогах", пытаясь Библию читать на чай забредшим к твоей супруге милым ангелкам — Сабине с Кайтом, и брошенная в стену чашка с чаем разорвалась на тысячи осколков и брызг, испачкавших одежду даме, и матерная ругань всех напугала — и этот винный стародавний гнев улегся в памяти как веселый анекдот, хотя, наверное, в глазах друзей ты уважения остатки растерял.
        И пусть. Пора взросленья имеет пиком очень верный факт — признание себе, что ты — скотина.

        Кайд — душа гандхарвы, а Сабина — его вечная возлюбленная. В данном воплощении Кайд живет в Душанбе и спасает души города своей музыкой, а Сабина проживает в далекой разбойничьей стране Боливии, и пишет ему письма. Оба они проходят испытание иллюзорной разлукой, однако, души их — всевечно близки.

 

89. ПОЭТ В КАЧЕСТВЕ ПИРОМАНА

        Ты жжешь стихи, бездарные стихи, детей давно безлюбых зачатий, и говоришь об этом беззаботной прозой. Роза Евгения — Мимоза Гения.

 

90. ПТИЧЬЯ ЛЮБОВЬ

        Флирт с Белой Чайкой происходил параллельно с умиранием Плесени. Плесень, Бублик — тусовочные клички твоей бабушки, чья могила как символ смертной тоски на чужбине стынет теперь на пустынном, продуваемом ветрами Восточном кладбище в окрестностях Пензаса. С Плесенью приключился микроинсульт, и ты бессильно наблюдал кончину ее мозга. От былой ее экспансивности и склонности к затеванию скандалов по любому поводу, от сварливости и прочих качеств 75-летней женщины, ничего не осталось. Целыми днями она почти неподвижно лежала на диване в своей комнате, как бы заранее готовясь играть роль трупа. Вы никогда не были с ней особенно близки, и ваше сосуществование в двухкомнатной квартире в центре Ебнашуда имело вид холодной войны. Теперь, когда она вдруг неожиданно сдала позиции, ты оказался в некотором замешательстве — повод к вражде отпал сам собой. Впрочем, вражды особой не было. Раздражение от непонятной тебе ревности. Она ненавидела всех твоих женщин. Для нее все они были курвами. Так оно и было? Когда ее пристукнуло, тебе пришлось обратиться за помощью к знакомым женщинам — ты не мог целыми днями сидеть с бабушкой, поскольку работал. А вскоре прилетела мама, которая решила увезти больную мать к себе в Пензас, подальше от твоих любовных потасовок.
        Тогда явилась (тоже из России) Белая Чайка, великолепная женская особь, а посему ты занимался дамой, и только изредка мог видеть душку Плесень.
        Был ноябрь 91-го, позади был последний ваш с Кайтом недоношенный альбом "Кто-то...", почти сплошь состоявший из плохой акустики и лишь нескольких стоящих вещей. На горизонте твоих общений все большее место занимал обманчиво солидный образ Ромы Зотова.

        Роман Зотов — возлюбленный друг John'а, а так называемые "обидки", положившие начало их "разлуке", иллюзорны, поскольку любовь подобна золотой цепи, удерживающей души на поверхности одного пространственного океана.

 

 

91. АЛОЭ КАК СИМВОЛ БЛЯДСТВА

        Вначале вы жили у Сестры Всем Али, а затем на "испанском самолете" перебазировались на Политех, на флэт, который снимал известный в Ебнашуде телемастер и секс-диспетчер Билл, непременный саттелит рок-группы "Звуковая Артель".
        Этот флэт был тогда центром общения всей тусовки, и одна из комнат служила дежурным приютом влюбленных пар. Ваша с Чайкой предполагаемая ночевка затянулась на добрых две недели. В центральном руме происходили репетиции оркестра, плавно переходившие в пьяные танцульки и обратно. А вы выпали из внешнего пространства на ложе страсти в пыльной комнатке, служившей складом покалеченных телевизоров мастера Билки. Кругом были раскиданы в художественном беспорядке предметы нижнего белья. Белая Чайка в спально-прикроватном быту использовала белье черного цвета голландской ручной работы. В одном журнале она прочитала, что это сильно возбуждает особей мужского пола. На ощупь бельё было скользкое и гладкое как змеиная шкурка... Там и сям, на полу и на Биллкиных телевизорах, чуть ли не на подоконнике даже, виднелись полупрозрачные остывшие жалкие тельца резиновых изделий, с вытекающим и засыхающим их содержимым на разных стадиях вытекания и засыхания. К останкам ваших с Чайкой неродившихся детей в сжатые сроки были протянуты транспортные коммуникации муравьёв. По-видимому, из-за обилия провианта в муравейнике уже наступила эпоха шведского социализма...
        ...А на окне, за решетчатой занавесью из серого тюля, невозмутимо-цинично взирало на ваши безмозглые гидравлические безобразия алоэ. Вечное гребаное немытое алоэ. Готическое растение, которое некогда стояло в Душанбе на каждом окошке. Зачем? Почему именно алоэ? А йух его знает, товарищ майор. Колонизаторы края заодно с полезным инструментарием тащили сюда из России разную дрянь... Стою у аналоя, грущу про всё былое. Прости меня, алоэ! Прекрасно ты как Хлоя! Красива твоя хвоя!..
      ... Мой хронический друг Мистер Кайд в лучшую свою пору, а именно — тогда, когда еще не корчил из себя непонятого гения, а любил здоровую эротику (причем, чаще всего это получалось у него взаимно) и с энтузиазмом лабал в замечательном вокально-инструментальном ансамбле "Звуковая Артель", почему-то считал слово "блядь" оскорбительным для собственного слуха и слуха самих девушек. В одной из песен он даже восклицал с возмущением "Ну кто посмел эту девушку так назвать?" Отчего у окружающих создавалось впечатление, что водится Константин исключительно с особями вышеупомянутой породы. Юный музыкант был настолько озабочен идеей защиты знакомых девушек (среди которых, к слову, были и проститутки) от позорящего их честь эпитета, и так много разглагольствовал об этом в присутствии самих девушек, что всем становилось очень неловко. Это приводило к разного рода конфузам и некрасивым движениям в среде тусовки. Делая вид, что внимательно слушают Костины 12-струнные страдания, гёрлы принимались что было сил зыркать по сторонам, прикидывать, соображать, мысленно оценивать друг дружку. М., определенно блядь, думала девушка Н. А С., интересно, блядь или не блядь? А? Безусловно, Л. блядь. Насчет И. не знаю, но, скорее всего, она тоже. Интересно, считает ли Костя и меня блядью? Считая себя джентльменом, Кайд был готов вызвать на дуэль любого оскорбителя дамской чести. Что отнюдь не приводило в восторг звезд нашего внутритусовочного гарема. В конце концов, дела с моралью у нас, у мужиков, обстояли не хуже и не лучше, чем у нашего женского контингента. Эта непонятная при таком образе жизни брезгливость Кайда, его панический страх сделать женщину беременной или, хуже того, "жениться на бляди", создавали ему среди артельского девичества ореол мрачноватого лицемера-женоненавистника. О многом могпи поведать дотошному фрейдисту стены и потолок его спальни, сплошь обклеенные безвкусной голливудско-плейбойской квазипорнухой. Вид весельчака и балагура никого не мог обманывать долго. Как призналась мне в приватной беседе одна наша общая с К.К. девица, "ему от нас, от женщин, только одно нужно". Она была потрясена тем, что Костя трахнул ее в первую же ночь знакомства. "Ну, я понимаю, в третью. Ну, во вторую еще можно... Но чтобы в первую!.." Я стыдливо молчал, имея за собой гнусную привычку совращать девушек без лирических отступлений. "Он думает, что я обыкновенная блядь!" — воскликнула жертва Костиной похоти. И я не мог не удержаться, чтобы не сказать ей с чувством: "О нет, ты — необыкновенная!.." Она оценила мой юмор. Я ею был вознаграждён ею самой.
        А Кайд продолжал безумствовать как в танце Зебо, сочиняя песенки типа "Поэт и блудница", "Потом мы сели на иглу..."(на стихи Р.Бернса). Похоже, если бы "Звуковая Артель" имела популярность и влияние сродни "Битлз", блядству вскоре был бы положен предел не только в радиусе слышимости голоса певца, сравнимого по мощности с шипением пришедшей в ярость королевской кобры.
        Устав от особенно занудливых в узком кругу застольных проповедей Кайда на тему борьбы с теми, кому не нравится слово "блудница" (кстати, одна из любимых героинь моего друга — библейская тусовщица Мария Магдалена), стоическая женщина А., после третьей бутылки леденящего душу басмаческого напитка "Араки руси" (что в переводе иногда означает "водка русская"), с поистине иудейским пафосом воскликнула в присутствии "блядоборца" Кости: "Да, я — блядь, и горжусь этим!" Она была очень крута, наша А.. Видимо, нашей с мистером Кайдом общей бедой было то, что мало попадалось в наши задубелые от присохшего семени желтовато-серые простыни-неводы крутых бабенций. Что ж, каков рыбак, таков и его улов. В конце концов, кто мы были такие? Вечно пьяные, вонючие, глупые, не знавщие элементарных основ сольфеджио и таких основополагающих азов гитарной грамоты, как "пальцовка" (расположение пальцев левой руки на грифе во время звукоизвлечения) и "цифровка" (цифровое обозначение исполняемых аккордов и звуков, придуманное для чтения нот дебилами), рок-музыканты из заштатного среднеазиатского кишлачка.
        Нас обоих отличала кактусообразность. И женщины наши были похожи на почти бесполезные, но неплохо защищенные полуколючками растения алоэ. Все окна моей квартиры были заставлены горшками с этим растением. Невежественные ботаники с купленными и крадеными учеными степенями утверждают, что алоэ как вид крайне редко цветет в условиях комнатно-горшечного содержания. Мои алоэ цвели регулярно дважды в год. Одна дура сказала, что в моем доме какая-то особая энергетика, оттого и цветут. Но мы с моей бабушкой (Ом мани пад ме хум хри! ей) знали истинный секрет растительного счастья. Мы поливали цветы питательным раствором особого состава, секрет которого в нашей семье передаётся из поколения в поколение.

 

 

92. ФИЛОСОФСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

        Три дня, окрашенных в золото с багрянцем и лилово-изумрудные фисташковые цвета, вы в компании с РЗ и его женою, Кайдом и Сэби, провели в безлюдном санатории в ущелье Ромит, на берегу бурливого Кофирнихона. Погода была изумительно тихая и теплая, несмотря на начало ноября, и деревья еще не были голыми и лысыми. Ваши походы за реку — прогулки по огромным горбатым многосотметровой высоты травянистым предгорьям под сенью пасмурной близких прореженных слабым осенним солнышком туч — потом долго еще снились тебе в снах.
        Чайка была счастлива — в ее родном Подмосковье в эту пору задувал стылый ветер со снежной пылью...
        Когда спускались по крутому склону, Рома злился на Зарину, за ее неловкость и полную неприспособленность к альпинизму. А ты завидовал почему-то им обоим. Наверное, ты был влюблен в жену друга.
        ...Она ела облепиху прямо с ветки дерева, одиноко стоявшего на крутом склоне, грациозно привставая на носки цветастых кроссовок, ты сидел поодаль, курил и любовался нестерпимой красотой неба и гор вокруг. У подножья, за рекой, в сгущавшихся сумерках появился огонек — Кайт с Сабиной запалили костер, чтобы согреть ужин... Время от времени маленькая обжора оглядывалась , чтобы улыбнуться тебе — глазами и ртом, по-детски перепачканным оранжевым соком ягод. В эту минуту в 25-летней хищнице проступили черты невинной девочки-лолитки... Но, если бы ты внимательно присмотрелся тогда, заметил бы, что улыбка ее довольно-таки фальшива. Вы пели с интервалом в малую секунду. Но ты сам уже утомился от собственной принципиальности. Во всем — в музыке, в жизни, которая была лишь фоном для музыки. Это была игра, вы оба по опыту знали, что идиллия скоро кончится. Когда становится слишком хорошо, это верный признак того, что скоро всему хана. Московская девочка напитывалась среднеазиатской экзотикой в компании красивого, умного и во всех иных отношениях приятного молодого мужчины. Простите за банальность.
        Вы провели три дня и три ночи в горах. И не было меж вами битв телесных. Лишь сон в объятиях друг друга. Лишь нежный поцелуй. При виде красоты мира Божьего самая мысль о страстях казалась пустой и глупой. Любовь в душе была такой огромной, что вас переполняла без того...
        Когда вы утром возлежали на песке у берега из гальки разноцветной, в тени прибрежной ивы, прикрыв глаза от слепящих знойных склонов заречных гор, по вашим, в песок зарывшимся ногам скользнула по делам своим царица этих мест — огромнейшая кобра. И вы не испугались — все было слишком сказочным, чтоб верить в это и бояться. От наслаждения вы молчали. Трансцендентальный рай.

        Белая Чайка подобна мимолетной птице, замеченной человеком, вечно сидящим у лона вод. Ее полет стремителен, но след, оставленный на сердце наблюдателя, сравню с теплым угольком в глуби дремлющего костровища. Он там! Ом рам!

 

 

93. НА КРУГИ СВОЯ

        Примерно год спустя тот рай сгорел дотла в огне войны.
        Спустя год все изменилось — Белая Чайка вернулась в свои полуночные дали, где она перестала быть вольной птичкой, вы с Кайтом уже не были вместе, и Ебнашуд был далеко.
        Спустя год, в эти же дни вы с Ромой сидели в ледяном Петербурге, на Пушкинской, 10, в кухне у Юрия Шевчука, и внимали значительным словам мэтра под аккомпанемент блинчиков с кофем, которые изготовляла поточным способом длинноногая блондинка в мини-юбке, по имени Света.
       — Она тоже... поэтесса... — сказал тебе, весело подмигнув, Юра Шевчук.
        И вы сидели на легендарной кухне, стены которой были пропитаны табачным дымом и сумасшедшими петербургскими идеями ("Давно пора построить над Питером стеклянный колпак и засадить Невский финиковыми пальмами. А на Марсовом поле устроить джунгли с тиграми и слонами. А еще — переселить сюда миллион эфиопов. Через 50 лет у нас в городе будет 40 тысяч Александров Сергеичей Пушкиных!"). Вы слушали глупые байки, и — снова верили, что все будет так, как вам того захочется. И — что измен не будет. Глупые беззаботные тридцатилетние мальчики.
        Но куда там! Все прежние расклады разбрызгались на тысячи осколков. И что ни день, то — новый оборот необъясненного калейдоскопа.

 

 

94. КАК МЫ ЕХАЛИ

        Далась вам эта Чайка Белая! Любви искусственно взращённый огурец давно уж послужил закуской — там, на ночной дороге в Ебнашуде, в компании невменяемых друзей — Вовки-писателя, Хоттабыча и Кайта. В салоне белых "Жигулей", принадлежавших редакции самого южного на свете литературного журнала на русском языке. Когда под возбужденный гомон ты пил из общей фляги чистый спирт, — чтобы дорогу лучше видеть. И руль был мал, и легок как китайский веер, дорога серая полночная пустая средь рано умерших домов с горы петляла, и в этой змеевитости ты ощущал зачем-то шоферский глупый сумасшедший юмор — вопрос "доедем ли?" отсутствовал, во всем разлито было чувство колдуна, уверенно сзывающего бурю — из миллиарда молний ни одна не обратится против господина, поскольку провокатор вечно цел. Ты знал, что плагиатор Кайт, и достоевский Вовка, и внутренненачитанный Хоттабыч не видят странной твоей песни, рожденной в этой гонке без ветрил по мертвому военному багдаду — "Я не один" (она жила в альбоме "Кто-то..." — как семимесячная дочь). Нет, песня родилась намного раньше — но откровеньем стала (для тебя и Бога) спустя почти сто лет, когда вы были на Нагорной (то ль проповедь, то ль улица — Бог весть...), в одной из частых экспедиций в автомобиле пьяной ночью.
        Тоска — она была столь сладкой, что ты завывал в большую кварту с урчанием мотора и машинально переключал рычаг коробки скоростей, и слезы щекотали подбородок, заросший щетиною от многодневных путешествий по дебрям умирающего города. Я чувствовал его смерть. Я прощался все эти долгие ночи и месяцы с городом. И все никак не мог насытиться прощанием. Город рассыпался в песок под колесами моего автомобиля. По отношению ко мне он вел себя как мертвецки пьяный друг. Я переставал чувствовать его и видеть его лицо. Словно бы он отсутствовал. Ни жив, ни мертв. Нас обоих еще могла спасти любовь.
        Нам обоим было просто необходимо в срочном порядке ну хоть во что-нибудь поверить или в кого-нибудь влюбиться. Причем, самым архинаикрепчайшим образом. Иначе — просто смерть.

 

 

95. РАДОСТИ АЛКОГОЛИЗМА

        Господь вас, видимо, щадил, и спящий мир любезно представлял косящим взорам фар свои неясные оцепеневшие красоты. Ты вел уютный ваш ковчег к полночному причалу — гараж был в пазухе Путовского моста (там, где теперь могильник тайком расстрелянных людей). Друзья давно уже лежали в бетонных кельях июлем спящим дышащих квартир, рассеянных по лику города, а ты свистел по глади вспученной Путовского проспекта, с метавшейся от 90 к 110 стрелой спидометра за пыльной пеленой из плексигласа. И, завернув под мост направо, потом еще направо за мостом, потом еще направо, влетал с уже молчавшим мотором в гаражный двор на скорости огромной, с тем, чтобы дать по тормозам рисково и точно в десяти сантиметрах от бетонной стены остановить автомобиль и выпасть на асфальт с переднего сиденья, припасть щекой к поверхности асфальтово-холодной и, улыбаясь нежно, подремать те полчаса, что надобны, чтобы суметь подняться и отпереть гараж, загнать туда коня и вывести складной велосипед. И — подниматься в гору, катить минут пятнадцать по центру города, мимо бетонных нор ГАИ — и в час Быка со сна сердитый Бублик вам отпирала тысячу замков, засовов и цепочек, глядела тысячью глазков и пропускала внутрь.
        И, падая в одежде на матрас, лежащий на полу в твоем Ангаре, ты, подмигнув нетрезвенькой луне, мгновенно засыпал, с улыбкой, зная, что утром снова будет счастье бытия, где непонятно, что — стихи, а что — предмет...

 

 

96.СМЫСЛ

        Уже тогда ты знал, что будет скорбный день в какой-нибудь несчастливой России — и ты потратишь целый, может, вечер, чтоб описать минувшие деньки. Но не затем, чтобы воспеть былое. А просто так — чтоб не забыть себя.

 

 

97. SENTIMENTALISSIMO

        Те несколько десятков песен, что составляют созвездие по имени "Z.А.", подобны фрагментарным телеграммам. Нехитрые эпистоли, которые не могут хотя бы приблизительно составить картину бытия. Искусственного, иллюзорного, счастливого бытья.

 

 

98. РЕФЛЕКСИЯ

        Дитя, завидуя, что у тебя есть Это, старалось выучит скелет твоей гитары. Усилие слепца. И счастие оно, нет, не смогло схватить за жабры — и мечется теперь, пытаясь встать на путь торговли. Ты пукаешь презрительно губами при слове "деньги". Он - утюгом разглаживает эту дрянь, и приглашает угостить тебя пивком бесплатным, чтоб приобщиться к чистому искусству. Но к грязи чистота не прилипает. Твой ученик тебя давно продал. А сам-то чист ли ты? А кто из нас не стал предателем? Один лишь только ты. Один лишь только ты? Твой Первый Гуру также ренегат. Он буржуа теперь — былой маляр свободы! И он теперь вдали. И от себя. И — от Дали. Поэт, он пишет прозу маслом. И масло стало масляным теперь. А твой единый грех — что ты еще живешь. Нет мужества в тебе — уйти, допев слова последнего альбома. Нет силы врать, а значит — силы жить. Одно желанье — счастья! И, кажется, твои проблемы временем решатся. Поэт и жизнь дают в итоге смерть.

 

 

99. САМОСУД

        Удел пустопорожнего писательства — когда ты ничего-то не построил в жизни, и вот пытаешься разубедить себя и всех других в обратном — на бумаге. Тебя так искренне пожалел Евгенька-композитор, считав случайно ваши пописульки: "John! Зачем ты это пишешь? Ведь это никому не нужно?" Добрый хороший мальчик.
        Творчество и любовь не нуждаются в оправдании.

 

 

100."ОБИДКИ"

        Осенью 92-го вы с Ромой совершили путешествие по маршруту Пензас— Москва— Вологда— Петербург— Вологда— Москва— Пензас. Эпицентром этой поездки в попытке завязать нужные знакомства в музыкальных кругах было свидание с Ю. Шевчуком и вручение ему расписного узбекского кинжала (с посвящением мэтра в "испанские летчики"), кассеты с записью двух ваших альбомов (бедный слухач Юра!) и журнала "Памир" с несколькими твоими и Кайта стихотворениями. Ты, разумеется, не предполагал тогда, что уже через полгода вы поделите аппаратуру вашей студии, разойдетесь, и Рома, подсчитав, как он говорит, «баланец», припомнит все съеденные тобою в Питере и Москве столовские пельмени и выпитое в Пензасе пиво, и представит счет в 15 тысяч рублей (твоя тогдашняя зарплата была 16 тысяч). Как раз тогда, в мае 93-го, ты женился во второй раз («рлядский вариант», по мнению друзей, мудрых и вечно правых), и жениховских средств твоих хватило точь-в-точь на буханку хлеба и пачку американских сигарет. Ты не в обиде на Романа, но только с этих пор о твоей любви к этому человеку, с которым вы вместе крутили, бывалоча, одно и то же штурвальное колесо, подозревает только лишь луна вечерняя в дымке звездной полночью дремучей.

        "ТВОИ ДРУЗЬЯ ЭКСПЛУАТИРУЮТ ТЕБЯ. НЕ ПОЯВИСЬ Я ВОВРЕМЯ, ОНИ БЫ И КВАРТИРУ ТВОЮ ПРОДАЛИ, И ШТАНЫ С ТЕБЯ ПОСЛЕДНИЕ СНЯЛИ. СКАЖИ СВОИМ ТАК НАЗЫВАЕМЫМ "ДРУЗЬЯМ", ЧТОБЫ ДУХУ ИХ В ЭТОМ ДОМЕ БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО..."

Любящая тебя женщина.

        Женщина, которой принадлежат вышеприведенные слова, спустя всего лишь два года, очень технично "кинула" Cтарину John'а на принадлежавшую ему замечательную двухкомнатную квартиру в центре города Душанбе, в которой группа "Звуковая Артель" создала своилучшие песни.
        Джон правильно принял и этот урок. "Кидал" следует в обязательном порядке прощать. И молить Бога, чтобы это прощение не убило их в соответствии с жестоким и справедливым законом исполнения Кармы. Свах! Свах! Свах!

— Алло, ты меня слышишь?
— >Слышу, милая. Чем вы там занимаетесь?
— Сидим у А. в гостях. Празднуем мой день рожденья...
— Поздравляю. Жаль, что меня там нет.
— Твой лучший друг Р. пристаёт ко мне.
— Пристаёт?
— Он говорит, что я блядь, а не королева.
— Он, скорее всего, шутит. К Р. я не ревную. Мы ведь с ним, чай, не чужие...
— Он хватает меня за разные места...
— <От всей души ему завидую. Попытайся представить, что это я тебя хватаю.
— Он очень груб
— Но, судя по всему, тебе это нравится...
— Издеваешься?
— Мне думается, ты переносишь на Р. своё плохое настроение. А заодно и меня хочешь натравить на лучшего друга. Ничего у тебя не выйдет. Он мне ближе любой женщины. Нет, не то, что ты подумала. Просто...
— Не слишком ли мудрёно?.. Сказать по-правде, я просто прикалываюсь. Позвонила тебе так, от скуки. Все напились...>
— Ты тоже?
— Да, я тоже...
— Слышу там шепелявый голос мистера Кайда. Что ж он, педрило старое, к трубке нейдёт?..
— Ему не до тебя. Он занят со своей любимой женщиной.
— С Сабиной?
— Сэби давно уже в Ленинграде, в смысле, в Петербурге... У Кости теперь новая любимая женщина... (мимо телефонной трубки) Иду, иду!.. Меня зовут... Ну, пока...
— Погоди-погоди! Дай мне с Ромиком поговорить!
— ... (мимо телефонной трубки) Рома, будешь с ним говорить?.. Нет, он сказал, что ему не о чем с тобой говорить...

 

 

101. ИЗМЕНЫ

        С какого-то неуловленного момента жизнь стала перечнем всевозможных измен. Изменились также погода и природа. В последние годы климат в Душанбе стал лучше, то есть — мягче и влажнее, и, на радость и удивление обитателей, прежде неумолимо знойный июль вдруг затевал на две недели ливневый фестиваль. Ученые связывали эту измену с нефтяными пожарами ирано-иракской и американо-иракской войн. Русскоязычных в Душанбе стало раз в пять меньше, чем было до смуты. Многие, спасаясь от смерти, покинули родину, канули в никуда, исчезли навсегда — в США, Израиль, Германию — кто мог в силу этнического происхождения, кто не мог — в Россию, в нищету, позор, голод, смерть. (Не все ж, мой друг, как мы — трансценденталисты!). Что оставалось тем, кто не возжелал самоустраниться? Жить. Немудрено поэтому, что чем сложнее становилась "социально-политическая обстановка" в вашем горнем лабиринте, тем круче писал тексты Мистер Кайт, тем более устойчивую нетленку гнал writer Володя Попов (роман в полугодие, повесть в квартал), тем гуще покрывался нейродермическими струпьями добрый славный злющий как щука на отмели Старина Хоттабыч, тем паче шли деловые дела в сфере перепродавальческого бизнеса у Р.Зотова, тем активнее сблядовывались в расширяющемся радиусе действия колониальных войск немногочисленные околоартельские музы, хариты, ундины и медузы. Тем отчаянно радостнее и светлее становилось твое скромное творчество на фоне голодных обмороков и скудных пустопорожних оргазмов.

 

 

102. СПАНИЕЛЬ НА ПАМЯТЬ

        Что сообщить ты можешь своим друзьям?
     — Коль вы из племени холостяков, вы сможете понять вкус чохохбилей и иных мясных кудес, которые ты ел в сем беспринципном браке, что состоял из плотских удовольствий...
        Она ушла, оставив сиротой собаку, как вешку времени, пока еще живую, с ушами до земли и черным влажным любопытным носом, с умильными и карими глазами. Средь вычурного скотства жизни как лучшие мазки худполотна встречаются умильно-общие умильные места: Цветок, Собака, Дети и т.д.

У плохих людей дети, собаки и даже цветы на огороде, как правило, отвратительны.

 

 

103. УТРО ХОТТАБЫЧА

        В полутемной от назревавших сумерек прихожей стоял, спонтанную эрекцию, возникшую с утра, сосредоточенно превозмогая, разглядывал заросшее кабаньей щетиной желтоватое лицо (yellow face), прикладывал к щекам ледяные ладони (cold hands), пытаясь унять нестерпимый зуд (нерьво-дерьмит). И вдруг (простите за банальность!) старое зеркало в черных оспинах (проплешинах, проталинах, прогалинах) отслоившейся (отшелушивающейся) амальгамы с резким хрустом раскололось молниеобразной диагональной трещиной. Через мгновение (миг, секунду, час, день, год, век, эпоху — что наша жизнь — лишь временный пузырь на глади вод безличного Брахмана, простите снова за банальность) дом сотрясся от тяжкого взрыва (нарыва, порыва, подрыва, отрыва, перерыва) неподалеку (непоблизоку).
        И (а также, плюс, and, а, у, о, УО, об) как (который, какой, какий) по (пу, па) команде (манде) застучали (задоносили, занавуходоносили) вразнобой автоматные очереди и (ы) заухала (за ухо ла) мелкокалиберная (мелкокаламбурная) пушка (Пушкин).
        "Стреляют", — подумал Сергей Игоревич, и враз отпустило. Он перекинул через обжигающе холодный край эмалированной раковины свой вяловатый шланчик, и полил тонкой струйкой горку грязной посуды, оставленную в мойке с вечера. Муравьи тонули в тарелках и чашках как миниатюрные "Титаники", переламываясь пополам и испуская дым всеми трубами.

 

104. OH, MY SWEET QUEEN ANNE!

        Просящийся на страницы сих скрижалей сердолик твоего second Wife'a вновь обойди молчанием, предубежденным. А если честно, образ той, чья песнь поется первой в мучительном для автора альбоме с названьем "Песни В Замкнутом Пространстве", затоптан в грязь майорским сапогом военно-блямской жизни Ебнашуда тех протоплазменных времен-бремен. Хотел любови светло-чистой, а стал Подобьем Трубочиста. Ля-ля-ля. Жу-жу-жу...

 

105. THE END

        Конец "Звуковой Артели" (как, разве не об этом глава?) настал в следующий момент:

Я въехал в Россию.
Серенький день.
На рельсах цыганки
Нестройной толпой.
Пьяную женщину
С красным лицом
Бьют трое ментов с бледными лицами.
Здравствуй, Россия,
Немая сквозь мутные стекла
Плацкарты страна,
Страна господ,
Страна рабов.

        Ты вез 70 килограммов невиданных гармоний. Но музыка осталась ТАМ.
        Ты вез полцентнера рифмованной "нетленки". Она осталась ТАМ.

КОНЕЦ "ЗВУКОВОЙ АРТЕЛИ"

 

 

106. ОДИНОЧЕСТВО ПИЛОТА

        Ты приуныл в России, забросил все стихи, гитару-суку, отдавшись полностью беседам с некой дамой, ужаленной, тебе подобно, змеей коричневой судьбы. И вскоре струпьями покрылся как Иов, и впал в канцероспидофобию. И руки плотника, певца и онаниста покрылись мрачной сетью древообразных жил. И ты решил лететь к чертям собачьим, любуясь по утрам, как Соломон, серебряною амальгамой зерцала коридорного. Лице твое печально стало и устало, небрито и покрыто слоем монголоидного жира.
        Но, впрочем, не печалься в прохладный майский день в сиреневой стылой стране! Обычные полгода каникул миновали, и обросли весной, и существо свежо, скучают руки по штурвалу, и помнит лоб прикосновенье к заиндевелому стеклу. И, глядя сквозь немытое окно на репетицию грозы, ты мысленно представил долгие гряды заоблачных полей, что тянутся-потянутся от Арктики до Казахстана, почти без промежутков...
      — Адель! Сестра! Несите ж поскорее "утку"!..
        ...А там, южнее, вовсе хорошо — лишь редкие оазисы хлопковых туч да тающие облачка над серно-желтым океаном, где вместо волн барханы, да чайки черные — кипчакские орлы, поэты авиации природной, парят, меж сочинением поэм, внизу высматривая пищу, отнюдь телесную...

 

107. НЕБА НЕМОЙ ВОСТОРГ

        Полет гласит, что жизнь прекрасна — наедине с рычащею машиной, под атмосферным колпаком у Бога — нет беса-наблюдателя, который сочтет банальными твои слова. Что б ни сказал, что б ни подумал ты. Нет, вовсе не рука участвует в создании холста. Одна рука замерзла на руле, другая разминает сигаретку. В зените солнце — белое на темно-темно-синем. До вечера есть время вперемежку с керосином. Пилот Анжело бдительно алертен. И шланги с мочевиной не текут. И двигатель стучит без перебоев. И почиет на небесах Безвестный Инженер.

 

 

108. БОРТ ЗАНЯЛ КОРИДОР

        А ты летишь, сверяясь с картой, высотомером и компасом. Диспетчер твой — Господь с застывшею улыбкой во все небо. Внизу — неравномерный клин из напряженно движущихся точек — над пропастями и вершинами снеговых гор ползет на северо-восток рок-группа птиц. Что ж, улыбнись и ты в канистру, украдкой умывая даль. На фортке боковой — стальной запор и право veto, коли вы в полете. Сомнительное, впрочем, удовольствие — представлять, как твой окурок будет долго носиться по ветру, прежде чем легковесные его останки улягутся в листве жестокого кустарника в какой-нибудь ахтубинской степи. Частицы праха, оставленные в чужой земле по пути на родину (в крови и не с заглавной буквы). Достаточно того, что четвертьвековой твой прах залег в геологических пластах покинутой страны, холодной и пустынной.
        Полетом правит друг-автопилот. Пусть ветер сносит к югу — ты был предусмотрителен, рассчитывая курс, чтоб даже при большом уклоне примерно через час перед тобой возник Арал.

 

109. ОДА ХОТТАБЫЧУ

        Был у тебя дружок Серега Абакумов по прозвищу Хоттабыч. Вы познакомились с ним в лагере для юных пионеров в ущелье Зимчуруд , где с Кайтом вы и с Арой Подленковым, невообразимо пьяные, делились музыкальным вдохновеньем с детьми, подростками и иностранцами на фестивале авторской песни (детище Ю. Визбора, любившего эти края).
        Тогда же ты ему придумал кличку. Сережа обещал побить вам "морду", но кличка, тем не менее, прилипла, и ему пришлось смириться. И ваш фейс остался нетронутым. Вы даже подружились с этим угрюмым детиною почти двухметрового роста , с наклонностями маньяка. Вы разглядели за суровой внешностью жаждущее любви и дружбы сердце.
        Так вот, вы проживали как-то на флэту с названием "Навозный ворох", аж целый месяц.
        У вас в гостях бывали многочисленные дамы, страдавшие на прифронтовом безрыбье тоской по джентльменским негам, и ты самозабвенно раскрывал им буйные обьятья, пытаясь излечиться от застарелой страсти. Хоттабыч же был нейтрален по причине безответной пламенной влюбленности в одну прохладную особу. Ты искренне желал Хоттабычу скорейшего преодоления душевной сей болезни, но шли недели, и все алкогольно-сексуальные файв-клоки, устраиваемые тобой, не возымели положительного результата и не привели твоего друга к "горизонтальному удовлетворению" (как выражался Швейк). Однако, ты не отчаивался, отчасти потому, что был прикован по ночам к пружинистым магнитным организмам своих радушных в высшей мере дам и дев, отчасти ж потому, что верил, что другу также улыбнется прилипчивое счастие греха...

 

110. ИСКУШЕНИЕ ОТЦА СЕРГИЯ

        Так вот, залетела как-то к вам на огонек с акульей ленцой промышлявшая типа выйти замуж художница Л., натуральная блондинка с телом мраморно-прохладным и бесстрастным как киликийский мрамор, зуб о который Фидий обломал, видать, не раз. Да что там Фидий!..
        ...Хоттабыч сделал плов с тушенкой, вы шнапсу батл распили на сумрачной веранде, в окно которой нагло влезла виноградная лоза с чудовищных размеров богомолом, молящимся на ней. Луна была опять погано-фиолетовой расцветки, и заливался в темноте июльской осатанившийся гиссарский соловей.
        ...Ты нежно мацал струны и сипловато пел лирическо-сопливые куплеты. Она ж ходила молча по квартире и выставляла часто стройное холеное бедро, тебе давая знаки приближенья. Ты ж, как это с тобой бывало часто в присутствьи дам, вдруг осознал всю пошлость предлагаемой любви телесной, не приукрашенной и видимостью душевной близости — за вечер вы не обмолвились и парой фраз. Она молчала. Ты болтал пустое. Но все вело к тому, как слабый летний дождь в горах ведет к обвалам и потокам. Ты был индифферентен. Ты не любил ее. Ты равнодушен был к ее глубинам. Хоттабыч же собакой Павлова глазами ел особу, что принесла себя на блюде в жертву бессовестному пошляку с гитарой. А, в общем-то, лишь похоти своей.
        Устав тебя ежеминутно овевать амбре не для хороших дел ухоженного тела, художница ушла в покои, всем пожелав спокойной ночи (при этом на тебя значительно взглянув).
      — И слава Богу! — открестился ты. — Пожалуй, лягу спать сегодня на веранде...
      — Да ты с ума сошел! — трагически прошепотал Хоттабыч. — К тебе пришла (!) сама (!) такая леди (!), а ты... Ты просто сукин сын!
      — Сережа, может ... ты займешься ею?
        ...Нет, — помрачнел лицом Хоттабыч, — я не предам свою любовь... А ты — иди, иди же к ней! Не я ж ее сюда позвал.
        Скрепясь, пошел ты в ванную (шел как Сократ на казнь). А вышед, обнаружил наличие отсутствия интимного белья в привычном месте.
     — Сережа, ты куда девал мои, пардон, трусы?..
        Твой друг с луной зловещей в одном глазу вместо ответа схватил тебя за плечи и поволок, сопя, к дверям виргильнейших покоев, где в выжидательном безмолвьи лежало, хищно притаясь, жемчужно-лотосное тело Л. Ты был смущен и беспощадно наг. Сопротивляясь слабо (борясь скорее со стыдом, чем с силой), ты был Хоттабычем задвинут в двери спальни. Он плотно дверь прикрыл и с силою держал — ты был насильно ниспослан к люциферовому ложу прелестной гостьи...
        ...Свершилось! — как воскликнул бы Шекспир, будь он свидетелем греха. Пришлось тебе опять позволить растоптать цветок пластмассовый невинности твоей, всегда готовый, впрочем, к влекущему топтанью деликатесными ногами...
        ...Была бессонной ночь. И до утра не могший спать Сережа стучал тяжелым в стену (ты задавал себе вопрос: зачем?)...
        ...Наутро вы расстались вяло. Она ушла, не пожелав (как все ночные дамы) отпить с утра духмяного чайку для просветленья мыслей.
        Проистекли затем всего два дня, и Абакумов пал на грудь массивную Акулы-Каракулы. Гордился ты: усильями твоими был все же сломлен крепкий лед...
        ...Потом, спустя едва неделю, он заболел любовною болезнью. И спас его трудяга-трихопол. С тех пор, предав свою ненужную влюбленность, Сергей похорошел и телом, и душой. И стал всегда готов к возвышенному чувству. Что с ним, надеюсь, стало чуть попозже...

 

111. ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ РОМАНА ЗОТОВА

        Последний ваш с Кайдом совместный магнитописный труд вы озаглавили "Кто-то...". Галактика этого альбома существует как некое святое отражение грешной земной жизни всех соучастников-подельников, друзей-однопалчан, как ангельский антипод тех чертовых вертепов, что именуются "тусовками"...
        ...Отчего-то вспоминаешь фаршированную рыбу на столе в гостях у Ромы после какого-то концерта. И два "испанских самолета", твой и Тима О'Боже, загородивших, к неудовольствию соседей, путь к подъезду. И Боба Гарина, рыжего и нежного Ван Дейка, блюющего с перил балкона вниз, в эстетические заросли палисадника. Смеющуюся длинную Мэри — кастанедовского Воина в мини-юбчонке, с тонкой проститутской сигареткой в длиннющих пальцах, с змеиным выражением рта из-за отсутствующего пятого зуба справа сверху. Задумчиво замершую средь шумного застолья хозяйку дома, безмолвную Царину, с пустою вилкою в руке. И циклопического Рому с вакхической бутылью красного домашнего вина, склоненной по-дружески к граненому стакану на редкость благодушного Хоттабыча. И неожиданно промелькнувший легкомысленный профиль Кайта между танцующих смеющихся девиц. У каждого здесь — имя, и взгляд, и сила юности веселой.
        Нет вечеру скончанья — он длится вечно, и стоит лишь тебе закрыть глаза и вызвать в память этот файл — ты чувствуешь себя сидящим в кресле с дионисической ухмылкой в эпицентре неубывающего, блещущего бесконечно праздника , в районе третьей четверти его, когда все гости сыты и пьяны, но есть еще вино, и ноги не устали танцевать, и на столе еще гора закусок. И все плохое напрочь позабыто. Оно смешно — ведь вовсе нет его. Смерть моментальна. А веселье вечно.
        И лишь когда-то, в грустном слое пирога, смахнешь слезы мираж с щекочущей ресницы и... что об этом говорить?

        Мы странная компания. И в нас заложен Кем-то некий стандарт, эталон изделия. Живые, мёртвые уже, не совсем ещё мёртвые. А со стороны видно — все мы из одного муравейника. Или серпентария. Включая даже дьявола Звуковой артели, оперетточного злодея Олега Исмаиловича Назарова. Вполне возможно, что ветры донских степей сделали его бандитское лицо обветренным, а лексикон обогатился сокровищами украинской мовы (movie). И лишь зоркий глаз следователя по особо важным делам углядит в нём прежнего, юного и малоусого Исмаилыча — грозу девственниц из неблагополучных семей, трудного подростка из 33-его микрорайона...
        ...Внешность — предмет воспоминаний. Как выглядит теперь курица, которую мы переваривали с А. в ночь нашей свадьбы? Разумеется, это было необычное существо, но, скорее всего, теперь оно выглядит неважно.
        Туалетные мысли (за утренне-понедельничной дефекацией, сопутствующей чтению "Философских писем" Вольтера):
        "Бобка-таки уехал в Геленджик к дяде. А жаль, его могилка очень бы смотрелась на душанбинском трупохранилище. Было бы к кому сходить. Шутка. Довольно скверная. Если я соскучусь по Бобу — посмотрю на автопортрет Ван Дейка, и отляжет: ну вылитый Бёп! Кайд сильно смахивает на Игоря Талькова. Рома (ц.е.н.) похож на римского центуриона. Граф де Билл — на кого-то из Людовиков с тинэйджерским номером. Царина — на шемаханскую царицу, ту самую, которую полевой командир Степан Разин, дабы не смущать подчинённых, мужественно бросил в "набежавшую волну". Сэнди — на испанского кабальеро (Todos blankos est kabaleros). Хоттабыч — на кого-то из библейских пророков, может быть, таким был гневный обличитель-общественник Илия или практик будущего хиппизма Предтеча-Креститель. Аля — на тигрицу из Тигровой балки. Я тоже многим напоминаю кого-то из великих чуваков."

 

112. ПАСХА

        В день Пасхи утром остановили под мостом Путовским менты. Открыл им багажник. Ни анаши, ни автомата там не оказалось. В техпаспорте отсутствовал штамп техосмотра.
     — Хай, ладно, братан, не буду делать штраф. У вас (у христиан) сегодня праздник. Гуляй, братан, пока мы разрешаем...
        Поехал с миром, от братьев-мусульман узнав, что Боженька воскресе...
        ...Всей диаспорой всенощную стояли. Гранат в Божьем храме тогда еще никто не взрывал. Молились дружно. Отмолили еще почти что целый год спокойной жизни.
        Потом была Война.
     — Что может быть значительней, чем напряженный фаллос?
     — Отсутствие его.

 

113. КЛИТОР ВСЕЛЕННОЙ

        С ми-мажора — песенка поздних запоздалых дней простая:

Мистер Кайд живет на небе
В разноцветных облаках,
Чтоб не видела мисс Сэби
Бриллиантов
На его щеках.

        Должно быть, только так, наивно, можно написать об этой странной любви двух милых людей, непонятной, наверное, им самим. Несчастливой. Зимним вечером 94-го , у Гостиного двора, прогуливаясь тоскливо с банкой пива по Невскому, увидел девушку, со спины напомнившую тебе даму сердца м-ра Кайта (ты знал, что она в Петербурге), и неожиданно для себя крикнул "Сэби!" Девушка моментально обернулась, издалека почувствовав, что зов обращен к ней, но это была не Сабина. Зачем ты кричал? Сам не знаешь зачем.

Для нее мерцают в небе
Строки светлые его.
Но, увы, не знает Сэби,
Звезды светят для кого...

Слух ее наивных терций
Не тревожит ерунда
Ее каменное сердце
Охладело навсегда

Хроматические гаммы
Не растопят вечный снег
Потускнела амальгама
Не поднять усталых век...

        Довольно-таки странно. Если ты от светлой любови нисходил ко всякого рода любофькам, раз от разу все более девальвируемым пережитыми чувствами, твой друг Кайт, как кажется, восходил к неким высотам...

Он вас любит.
Он вас помнит —
Разве можно вас
когда-нибудь забыть?
Он поет для вас,
Он ветром в высях стонет...
Ах, если б можно было
снова жизнь прожить —
Чтобы быть с вами рядом...

(24.06.95)

        Это песенка с четырехзначным номером — 1362 или 2714 , или что-то наподобие. Ты не знаешь ее судьбы. СУТЬБЫ.
        Когда любят, стихов не пишут? Несчастны ли женщины, которых используют в качестве вдохновительниц литпроцесса? Все песни написаны. Они уже есть где-то, мы их просто оттуда извлекаем непонятным нам самим способом. Какой восторг! Какой священный ужас! Я предрек будущее м-ру Кайду. Он в конце концов станет гандхарвой — освобожденной душой, просветляющей миры и Вселенные божественными песнями.

 

114. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. "ЧТО ДЕЛАТЬ?"

        Порою размышляя обо всем и ни о чем, задаешь себе глобальных масштабов вопросы типа "Что есть жизнь?", "Кому живешь?" и т.д. Иными словами, философствуешь на полуфантастические темы посреди свершающейся в реальном пространстве жизненной трагикомедии человечества, масс и т.д. И не только не находишь в себе заинтересованности во всех этих сферах, но — бежишь от них в мир иллюзии, которая и есть реальность. Пытаясь заземлиться, чтобы не улететь, спешишь приласкать вино. Что для поэта — изумительный опыт. Вино суть женщина в жидком состоянии. Джон и его друзья никогда не ведали меры. Потому и напивались до свинского состояния. После завершения курса амбулаторного лечения в венерологическом диспансере, с человеком может произойти совершенное просветление. Многих это уже привело к вере.

 

115. В МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

        Как хорошо, арбузы треская, читать при этом "Илиаду", войдя в тебя и замерев до клиторального момента, смех подавив дурацкий при звуке щекотливом пневматического плоти хлипкого аплодисмента!
     — Родное Хню, достань мой греческий когняк с холландской шоколадкой — чудесный рацион для одинокого пилота!
     — Спаси Бог, Хню!

 

116. ЛИТЕРАТУРЩИНА

        Вам очень много лет, и друг ваш ныне — святой Амвросий Медьоланский. Зачитанный до дыр, засаленный ваш друг. Соленый огурец безалкогольных посиделок в сердце бури. Твой ныне друг. Последнее надгробье тобой убитых книг — ты их не взял с собой, как брошенных в момент начала новых и великих дел любовниц. Там, в трех часах полета за спиной, на сумеречном и холмистом дне под туч шампунной пеной, где вековечный твой отец, в янтарной седине (от никотина) читает бесконечный том угрюмого российского пророка — там, в неприятной мгле оставлены предтечей горстки пепла 15 или 30 книг твоих (его, ее — как это безразлично!). Извечный "байбл" и грешник Кастанеда, модняцкий Толкиен, прикольный Дюрренматт, уютный Белль и панк-романтик Свифт, джонленнон Джойс и достоевский Оэ, профессор Рон Л.Хаббард — страшный бармалей, святые книги для святых людей и прочие обманчивые песни. Пуды, трехизмеренные пуды балласта, отяжеляющего мозг. Ты взял с собой инструкцию полета — и ту, запомнив, в пепел превратил. Твой ныне друг Амвросий тоже там — в стоячей тине мертвого болота. Над облачным покровом — чистота, в ней растворились без остатка все ядовитые шары придонных газов.

 

117. ДУМКИ ИСПАНСКОГО ЛЕТЧИКА

        Полет, увы, не более чем жизнь. Не выпить просто грех. На смерть похоже тверезое уныние без любви. Поэт, что ходит за картошкой, убог, друзья. Но и ему завидуют стерильные бродяги богемных чащ — и даже летчики, увы. Ты так хотел, бывалоча, вплестись в богемный круг подводных эверестов, но глупые желанья не все сбываются. От преизбытка чувств ты мимо льешь коньяк (как некогда в кабине самолета на Нагорной, когда казалось — счастье бесконечно) — и первый тост — за стены теплые родного самолета . В богемный круг вплестись — там ядовитые шары — их испускает грешник Кастанеда. Дым Алексей Максимыч Ницше позирует для фюрера Дали, споспешествуя акту сотворенья хоругви Обер-Мастурбатора. Дым пошлый Коля Васин уже нанес, воткнувши спицу в глобус, на карту новую столицу мира — краснознаменный город Уран-Батор, с вручением ему ключей и фомок от вассалирующих населенных пунктов фрондирующей черно-белой расы! Искусства чистого немытый эпигон, влачу с прискорбьем мыслей и мыслешек столыпинский вагон. Прикрыв глаза кабины синей шторкой, ем взглядом пустоту небес. Ругаюсь грязно, зло, что пьян уже с наперстка, и что тошнит от дамских сигарет. Моя собака спит в ногах под креслом, вздыхая не по-собачьи умудренно. Ей, верно, снится детство в Душанбе — июль, жара, топазовая гладь и сень надбрежных ив, купанье в водах теплых озерца, которое тогда носило имя сколькотолетия ВэЛКаэСэМа... Долговязая клавишница Мэри стояла на берегу Комсомольского озера в позе Купающейся Колхозницы либо Девушки С Веслом. Сексуальность в ее облике отсутствовала. Отчего — от чтения Кастанеды или от природы? Понять было трудно. Ведь было жарко. И все были слегка пьяны вином "Памир". Ты любил ее любовью извращенца наоборот. В твоем чувстве отсутствовали все чувства. Присутствовало антивлечение, взаимное отталкивание, как у однополюсных магнитов. Ты ни разу не спал с нею, и от этого порой ощущал приступы церебрального счастья... Вы лабали с ней в одной команде. Вы были братками.
        Последние июльские дни-века перед Войной были перенасыщены леностью и счастьем обезвоздушенного бездвижья и безвременья. Ленноностью. На смерть похоже тверезое унынье без любви. В зоопарке все животные сдохли от голода по случаю Войны.
        У испанского летчика все должно быть соответствующим его высокому рангу: если собака, так — спаниель, его белоснежный автомобиль должен именоваться не иначе как "испанский самолет", а жена — непременно должна быть шлюхой. Это аксиома.

        Знаете ли, господа, а ведь хачивалось временцами пожить нормальной жизнью обычных людей, чтобы "была рядом любимая женщина, и был дом, где можно было бы свить гнездо и завести детей". Но гандхарвам уготован иной, счастливый удел. Рок'н'ролл не терпит попсы и прочих благ материальной жизни. Рок суть монашество по жизни.

 

118. СТИХОТВОРЕНИЕ №2
ДЛЯ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА КОРОЛЕВЫ АННЫ

В 32 всего лишь лейтенант —
Командир расстрелянной обоймы.
Помнишь, как любили мы с тобою?
Вру — любила ты.
А я был пьян. Мертвецки пьян.

Врешь — ты тоже прятала кинжал.
В складках бутафорских одеяний.
В ужасе от наших злодеяний
Наш Амур куда-то убежал.

И теперь я с каменным лицом
В чужеземном городе, средь лета,
Упиваясь видимым концом,
Глажу сталь прохладную "Жиллета".

Нет, не вены. Просто — наросла
На лице стодневная щетина.
Утро. Скука. Трезвый как скотина,
Слушаю крик дальнего осла.

Вот сейчас побреюсь и пойду,
И пойду скитаться по квартире,
Почитаю Маркеса в сортире,
Краем уха слушая "Woo Doo".

После буду кофэ в кухне пить
Да глазеть в окно на девок местных:
Ностальгия лечится телесно.
Но с любовью... как с любовью быть?

И, однако, вечером в окне
Увидав распутницу-глазунью,
Вспомню вдруг тебя, моя шалунья,
Тень твою увижу на стене.

(30.06.95)

        Между первой вещью альбома "Песни В Замкнутом Пространстве" и жеманным этим экспромтом — промежность шириной в два года. Двухгодичный курс вечно молодого бойца под названием "Вторая любовь".
        Вам лучше бы не знать моих досугов. Для этого вам надо не читать моих книг.

119. ВЕЧНЫЙ МАЙОР

        Война в прифронтовом безопасье ощущается как постоянно дующий свежий ветер. Там, где много смертей, много и возрождающейся природы. Мы хоронили в месяц пять-шесть раз. Как сейчас помню, зеленые насаждения Сталинабада приятно радовали наши души своей необычайной свежестью, а вид женщин возбуждал в процессорах организмов сокровенные желания. Офицеры-разведчики, потерявшие в боях лучших друзей, отчаянно пытались насладиться жизнью в тылу. В Алю постоянно были влюблены сразу несколько окопных майоров. Мне приходилось, особенно в дни тяжелых битв под Тавиль-дарой, бегать за водкой в комендантские часы. Аля сидела на коленях у очередного героя, а я пробирался по зловеще тихим улицам от ресторана "Памир" к дому Али, прижимая к груди как гранаты бутылки с "Араки руси" — местной версией главного русского напитка. Порой за ночь приходилось трижды повторять сей незаметный подвиг. Деньги майоры привозили в чемоданах прямо с поля боя. Майоры были все охуевшие после двухнедельного пребывания на передовой. С опухшими указательными пальцами правых рук и навеки вытаращенными глазами-буркалами цвета хаки. В глазах — ужас. Один майор Саша сказал, что десять дней он спал не раздеваясь. За это время убил 74 человека и принял роды у трех женщин. Бойцы после "зачистки" пригнали в Сталинабад два БТР-а, битком набитых трофеями: коврами, телевизорами и чайными сервизами. Еще к каждому БТР-у было прицеплено по автомобилю "Волга". И еще военные привезли большую картонную коробку из-под телевизора, полную денег. Деньги для майора положили в дипломат, а остальные солдаты поделили между собой. У Саши в дипломате было примерно 1,5 миллиона. Не помню, сколько в долларах, но деньги были немалые. Но это его не особенно радовало. Потому что погиб Сергей. Глупо произошло, уже после того, как селение основательно зачистили. Они прятались от снайперов и жары в глинобитной халупе, стоявшей на краю поля, куда должна была сесть "вертушка" из Душанбе. За полем начиналась "зеленка". Оттуда и прилетела пулька прямо в лоб Сереге. Он вначале сидел прямо напротив окна. Это я ему посоветовал пересесть в угол, думая, что так безопаснее... Вдвоем с Алей мы с трудом сняли с майора камуфляж и уложили в ванну, чтобы отмок. Майор был огромен как медведь гризли, и вода в ванне сразу стала черной. Аля замочила и изодранный камуфляж, и кепку-афганку с разодранным пулями козырьком. Потом сидели всю ночь и пили водку. Один из ночных гостей Али, экзальтированный тусовщик-штафирка поцеловал одного такого Сашу прямо в пухлые запекшиеся губы, поблагодарив его за то, что благодаря таким как он русским майорам из Ташкента и Ленинабада, война не дошла до города. От поцелуя майор мгновенно протрезвел и в глаза его цвета хаки вдруг стали голубыми. Казалось, он был потрясен и растроган. В эту минуту он напоминал маленького мальчика, которого неожиданно приласкали и расхвалили в компании взрослых людей. "Ты и вправду так считаешь?" -- спросил он. Видимо, для него все это было очень серьезно. Спустя несколько дней, во время очередной операции в Тавиль-даре, Саша погиб. Его место в Алином доме занял майор Володя. Все они были так похожи друг на друга, эти сорокалетние мальчики с короткой стрижкой, что я постоянно путал их имена. Майоры менялись с пугающей периодичностью. Но нам с Алей казалось, что все они — просто разные воплощения одного и того же Нескончаемого Майора.

 

120. КАЙД И САБИНА

        Жаркий по-летнему октябрь, первые его дни. Пикник в Варзобском ущелье возле какой-то Кондары, что ли. Разумеется, ночь у костра с гитарой. В этих горах звучит до сих пор эхо голоса Юлия Визбора, который признавался, что забыл здесь свое сердце. Глаза ее долу задумчиво, потому не блестят в них скачущие отсверки деловито жужжащего пламени. Загорелые тонкие руки (как хотелось бы заключить их запястья в серебряно-алмазные оковы!) обняли колени — на одной из коленок — трогательная полоска сажи: не меньшая драгоценность, чем циклопическая диадема Млечного Пути прямо над тающими вверху ветвями синевато-зеленого пламени. Агни лакомится сухими лапами кипариса. Спеши налюбоваться ею сквозь завесу пламени, вдыхая терпкие дымные ароматы, поторопись вдоволь намучиться этим непреодолимым расстоянием в четыре шага, разделяющим вас. Прежде чем ты предашь кому-то из друзей гитару, поющую нежно и ревниво, почти плачущую от необъяснимой тоски по ней. Тоски от бессилия стариковского воскресить на бумаге ту ночь, как две звезды похожую на все вспоминаемые ночи. В горах. Это был не отдых от чего-либо. Все прочее было отдыхом от жизни. Слова ради слов, слова для увеселительных бесед, слова для эстетических песен испарились в тот миг, когда, заслышав тон небесный, ты, перепрыгнув пламя, достиг ее. Молча, и мимо ставших вдруг неодушевленными лиц друзей и подруг, напролом через чью-то необязывающую шутливую песенку-безделушку — к ней. Сев рядом, увидеть теперь бесенят пламени в черных от ночи глазах, в которых нет и следа дневных топазов. Прикоснуться, touch, touch me, задохнувшись от взаимности прикосновения, touch, touch me too — к плечу плечом, к руке рукой. Найти губами мякоть солоноватых губ, утягивающую воронку первобытных ощущений, вкус языка — древесный древний уголь, основа жизни, почувствовать стремительный ответ, электрический контакт, торжественное заключенье бессловесного, телепатического договора - уйти тотчас во тьму, не размыкая уст и рук не расплетая. За каждым камнем плачущий Шекспир. И там, в бездонной, теплой, терпко-сладкой тьме, в безвидности и пустынности первозданной, вы пропадаете из времени-пространства в Страну Чудес, в немое Зазеркалье...
        ...И, в Вечности пробыв, и испытав безмерные века Единения в Боге, вдруг с удивлением полупроснувшись, заботливо друг друга укрывая... Вас разбудила утренняя свежесть. И нет, не грустно оттого, что Вечность оборвалась, и что она была лишь сном. Шекспир под видом горного козла, с тропы высокой осыпает камни копытцем шаловливым. С ним рядом смотрит с гордостью коза. Как хорошо, что в этом старом мире теперь вы вместе. Тебе уже становится нестрашно, что ты смешон и слаб, когда пытаешься писать об этом. Вокруг, как это здесь заведено — моря из слез и крови, но неопаско больше ничего — все демоны бессильны перед вами. Вы поняли друг друга. И вам плевать на игры чьи-то — вы исто веруете, что ваш Алмаз пребудет вечно с вами.
        И скоро Солнце встанет из-за гор. А вы не спите, вам жаль терять минуты на бесцельное забвенье. Обнявшись нежно на царском ложе из пурпуровой листвы под деревьями запущенного горнего сада. Отсюда виден ближний склон крутой горы — он виден через частый шорох листопада — там ходят овцы с козами, размерами с букашек. До вас доносит ветерок-дитя и аппетитный запах свежего костра, и аромат заваренного кофе. Из-за деревьев полуголых вам слышен звон зовущий котелка и стоны утренней, простуженной, тобой обиженной гитары. Хруст листьев павших приближающийся — там кто-то отошел подальше от стойбища линялых палаток. Упругий звук задумчивой струи, и голос хриплый Старины Хоттабыча, глас первосвященника мира, в который вы из космоса вернулись:
    >   — Эй, голубки, кончайте трахаться, идемте жрать...
        И вы смеетесь весело над любезным тоном сказанной грубостью, смеетесь громко, глаза в глаза, друг другу, и понимаете, что завтрак вам заведомо не светит, смех в поцелуе утопив... Не знаете, что делать дальше, и повторить пытаетесь себя.
        Вам это вскоре надоест.

 

121. ГЛАВА ИЗ КНИГИ "МЫШКИНЫ СЛЕЗКИ"

        Читать моего друга Амвросия пронзительно скучно. Начать с того, что он выкинул из себя все человеческое, и оставил аскетическое, монашеское. Осталось от Амвросия совсем немного. И это немногое — скучно.
        Вот и я, заставив читателя (а он, в моем представлении — существо в ранге никак не ниже Третьего Ангела) пробраться сквозь 83 уровня скучной игры, мучительствую сам в себе, яростно шевеля в носке тесного пилотского ботинка большим пальцем левой ноги, уснащенным давно не стриженным, мощным, как у бронтозавра, слюдяным, надтреснутым от многочисленных ударов сутьбы, ногтем. Пишу песни. Всегда пишу песни много, очень уже много-премного, многонько лет . И уже начинаю погоревывать от одиночества, что само по себе знак недобрый.
        Когда-то жизнь была составлена из добрых только знаков — они мельтешили словно полосы на взлете. Почти не замечал, взлетая ежедневно. Теперь на горизонте видны лишь миражи — к которому лететь? На небе нет разметки.
        Я выбросил из самолета все, что только мог — теперь вокруг пустынно, как у Толстого в мезонине, где он писал "Войну и мир". Не удалось мне выбросить последнюю мешающую вещь — себя.

 

122. БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ НОМЕР ОДИН

        Ильич любил швейцарские оргазмы. Он молод был, и был совсем неглуп. В нем соки пели гимны протоплазмы. Он зарывался носом в складки терпких губ. Увы, речь не о нем теперь ведут писателишки-вольтерьянцы. А жалко. Экие засранцы.
        Я достаю бутыль без надписи "Коньяк". Она пуста, к тому же. И вовсе даже это не бутыль — так, чисто умозрительный пример славяно-тюркской версии мужской мечты о потрясающем устои государств амбре любимого похотника... Мужчина истинный — не тот, кто больше своих желаний ли?
        О, простовато пьян, и грустновато весел, зарывшись носом в складки терпких книг. Слов электрическое поле не позволяет нам упасть — мы любим, думаем словами — не в этом ли предбурно грустная, убогая сутьба, чье отраженье — в языке, что щедрый пепел давно остывшего кострища. Зола.
        Но полно ж! Позабыл милиций горя отделенья, неведомые там, на забытом дне подоблачных глубин, ввиду начала слюноотделенья, итак, созрели злаки предпосылок для песнопенья, винопитья и чистописанья. Чистолобзанья. Долой черновики! Жить набело и быть в любви Эйнштейном!
        Друзья мои, смешные поросенки, из замши пятачки и пуговки-глаза! Для вас сегодня друг ваш Старый Джон споет панкромантическую песнь об одиночестве небеснаго пилота, хотя, как можно верить в то, что мы хотя бы миг бываем одиноки?
        Орлы и решки есть у всех людей и нелюдей, у чувств, у слов и целых предложений.
        Вдали-Дали, где над равниной облаков колеблется (Набоков выразился б "мреет") мираж клуднамбернайнов, должно быть , там Арал иль Неарал. Вернее, нечто среднее меж ними. Летим на глубине семь тысяч метров. Колени и панель, пол, рукоять штурвала покрыты снегом пепла — извечным экскрементом литературно-философского процесса.
        От резкого звонка (трещит сук-кейс воспоминаний) я просыпаюсь из приземной яви в полетно-эркерную явь — то был звонок по бортовому чайнику — в нем закипела окись водорода.
        Лечу, лечу один по небу, собой являя как бы ангельского эпигона то ль бэтмэна, то ль Ницше; но нет, скорей, прекрасный я узбек, монгол великолепный, что, возбужден перстами молодыми розовогрудой Эос, на ранней зорьке семенем своим прогоркло-терпким, фортепьяно, кропит, подлец, колхоза площадя; беспечный гений, безразличный к результатам сева, почти как Новгородцев Сева.
        Мой юный седовластный друг, убереги тебя Господь читать и верить мне буквально не верь не счастлив я в той мере в кой мог бы счастлив быть и ты бы коль не спокинул тины моря под чешуей беспечной рыбы. Тому причины? Я не знаю их, но только мыслится что аз иной планеты фрукт автономный или даже овощ; скорее, овощ — слишком горек скус моих пережеваний линцемерных: я выхухоль лесной, подвешенный на стремя дельтаплана.
        Никто еще не видел слез моих и я не знаю почему мне скучно когда несчастья постигают ближайших мне людей. В похоронах надуманна печаль. Я вижу смерть, но думаю о том, каким хорошим было ныне утро, и, хлюпая влагалищем своим, плебей телес желудок сообщает, что поминальное меню свидетельствует о хорошем тоне стряпухи, и что этот день незряшный, коль повод в нем сокрыт... Стою у гроба с фейсом постным, являя образец для подражанья по-дилетантски скуксенной вдове, и мысленно курю цигарки и на часы залупные гляжу евгеньонегишкой ничтожным. "Только северные песни" — весь наш быт и весь уют. "Только северные песни" нас когда-нибудь убьют? Only Northern Songs?

 

123. ЛЕГЕНДА О ЛЕОНАРДО

        Мой друг Леонардо да Винчи на старости лет впервые увидев, как выглядит йух, потрясен был виденьем и разочарован, поскольку всегда сызмальства считал, что йух должен выглядеть наиболее благопристойно. Должно быть, вкус дизайнера подвел его впервые. "И этой штукой делают детей?" — воскликнул академик удрученный, и наземь мертвый пал. И закатился синий глаз-алмаз, и штангенциркуль выскользнул из пальцев. В тот день он умер.
        Прошло одиннадцать минут. Наш Л да В воскрес. И снова сел в литые кресла, расправив аккуратно морщинистые чресла. "Как некрасиво ЭТО", — сказал он странные бессвязные слова, и колокольчик протянул лакею, вскричав с шекспировским прононсом:
        "С меня довольно ЭТОГО! Велите несть вино. Но лучше — молока со сливками!"
        И принесли вино. Он знал, что яд в вине, но все же выпил часть, остатками умыв лицо и грудь с гусиной кожей. И, как всегда, не умер — яд, спешно брошенный, не возымел успеха — он не успел войти в состав вина.
        ЛВ был мудр не по годам, и нравы Ренессанса знал. Но смерть, увы, нашла себе героя — за письменным столом он опочил, уран обогащая и открывая новый изотоп, не зная, как все гении, чем, собственно, он занят. И, слава Богу, не успел беззлобный узколобый гений милитаристам в клобуках и рясах дать в руки нуклеарный аргумент. Ведь мы тогда бы с вами не сидели теперь на куче благодатного навоза, среди счастливого колхоза, на берегу бурливого Явроза.

 

124. ПУТЕШЕСТВИЕ JOHN'A ИЗ ПЕНЗАСА В ДУШАНБЕ

        Однажды летом John'у окончательно обрыдла тихая паразитическая жизнь в доме родителей, и он решил отправиться на родину своего тела. Гнетущая атмосфера обитания в чужеродном месте вот уже несколько лет была подавляющей темой жизни тридцатидвухлетнего подростка.
        Первым делом он раскрыл "Атлас автомобильных дорог СССР" и, как всякий уважающий себя пилот, стал прикидывать маршрут движения. При выборе маршрута John руководствовался фантазиями, собственным умозрительным опытом а также сведениями, почерпнутыми из Большой Советской Энциклопедии (статьи: Каспийское Море, Каспийский Тюлень, Кара-Богаз-Гол, Судно, Туркменская СCP).
        Из всех возможных John выбрал кратчайший наземный путь. Это был путь, по которому ему предстояло впервые отправиться. Вот он: Пенза – Саратов – Камышин – Волгоград – Астрахань (по автотрассе). Затем предполагалось морское путешествие из Астрахани в Красноводск (132,85714 го-рутам*). Затем по этапам: Красноводск – Ашхабад – Мары – Чарджоу – Бухара – Навои – Самарканд – Пенджикент – Айни (через перевал Анзоб) – Варзоб – Душанбе. Общая протяженность пути составила 548,42857 го-рутам.
        Для столь серьезного путешествия необходима соответствующая подготовка и экипировка. John извлек из нафталиновой Леты старый рюкзак, хранивший дух кухистанских пикников, кожаные ботинки со стажем службы в стройбате, шило (подарок Ромы Зотова, который тот не успел забрать обратно), и Новый Завет (подарок сестры Оксаны Новосибирской). Эти предметы обихода John решил взять в дорогу. Таким образом вся подготовка к экспедиции заняла всего лишь целый вечер и часть ночи, проведенной в думах об эстетическом наслаждении и непредвиденных трудностях, которые составляют сущность любой одиссеи.
        Вечный камень преткновения — деньги. Их y John'a никогда не бывало. И, если по суше еще можно было перемещаться своими силами, о морском путешествии следовало бы забыть. Перспектива же похода вдоль восточного берега Каспия (как говорят, места там гиблые) не радовала путешественника.
        И John ходил по комнате с сигаретой в руке, и вглядывался напряженно в ночную тьму, усеянную многочисленными огнями Пензаса и мучительно размышлял о своем захватывающем дух вояже. Так John путешествовал из Пензаса в Душанбе.
        ПРИМ.РЕД.: * го-рутам (ведич.) — расстояние, равное расстоянию слышимости мычания коровы. Приблизительно 7 километров.

 

125. ЕВОНОГО ИХ ДАЙ ИМ ИХ ЕГО

        А начальнику хора скажи: исполнять на струнных, в сопровождении тамбуринов, тимпанов и флейт. А еще скажи: [пусть дадут] музыкантам по кувшину неразбавленного вина и по шекелю собачьего мыла, для дня субботы, но не прежде чем споют и сыграют. Первым же музыкантам дай вдвое противу вторых, вина, мыла, женщин и сигарет их дай им. И чтобы пели не чрезвычайно громко, дабы не лишить светильников жизни огня их.
        А пожарному скажи: [пусть ждет] наготове с большою амфорою виноградного уксуса, нетленною плащаницею, а также неопалимой купиною для борьбы с огнем и мечем.
        И [пусть] не уповают сыны Израилевы на милость Господню, [не будучи сами] милостивы. И за грехи свои [пусть сами] ответят. Аминь.»

 

126. ИЛИАДА ПИЛОТСТВУЮЩИХ

        Пилот когда-то не был одинок. Ангар его всегда был полон чашей. Всегда тут были молоко коровье, кисель, горох и греческая каша. А за столом — друзья, подружки, бутылки и пивные кружки.
        Пилот пел рок-н-ролл, и пело эхо в чреве древней сорокаведерной ванны по имени "Наташа". И песенки его всегда сопровождал ненужный хор.
        Медленно сползающее с медовокожего бедра дуры Эос облачное одеяло приближает миражный клуднамбернайн. Близок, несомненно близок Арал. Вы с Аралом близки друг другу. Ваши бассейны бессточны.

        Разрушение нами самими нашего собственногообраза, созданного вооборажением друзей, воспринимается ими (друзьями) как предательство. По всем диалектическим канонам, истинная дружба как раз только и начинается после предательства. Но лучше не делать никаких ставок на своих друзей. Мудрее — прощать любые слабости. Ведь человек по природе своей склонен к лжи и предательству.

 

127. ЗАПИСКИ НАЧАЛЬНИКА ГАЛАКТИКИ

        Командовать Спецгалактикой имени 400.000 СЕКРЕТАРЕЙ МЕТЕОРИТНЫХ И АСТЕРОИДНЫХ КОМИТЕТОВ ПИФТП(г) СССАиМСС (Пангалактическая Интернационально-Фашистская Техноэлитная Партия (гениев) Союза Советских Социалистических Метеоритов и Астероидов Солнечной Системы — прим.ред.), ПАВШИХ В БОРЬБЕ ЗА СВЕТЛЫЕ ИДЕАЛЫ ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНОГО ФАШИЗМА И ТЕХНОКРАТИИ ОТ РУК КОММУНИСТОВ, АНТИСЕМИТОВ, ВОИНСТВУЮЩИХ ФИЛАТЕЛИСТОВ И СЛЕСАРЕЙ-САНТЕХНИКОВ, меня взяли, пардон, в неглиже, то есть (дамы, не читайте!) абсолютно голого. Предварительных примет я не заметил. Вороны в тот день не каркали, и богиня интуиции Луна бледно белела на залитом солнцем голубом февральском небе, видом своим напоминая об одной круглолицей подруге прежних дней моих...
        С утра, как обычно, я лежал в ванне "Наташа", обложившись, как волк флажками, книгами и сигаретами с кофем, позевывал от ночного перекура, жевал магазинную котлету, ковырял спичкой в ухе, опухшем от музыки. В общем, был несколько рассеян и вполне счастлив жизнью. День был суббота либо воскресенье, но никак не будень — я знал это по примете тишины — артиллерия молчала, лишь изредка с ленцой постреливали из мелкокалиберных инструментов, да и то - где-то на городских окраинах. Мозг был свеж по причине ночной посиделки с моим приятелем, большим почитателем целебных снадобий и трав. Я заполнял освободившиеся ячейки памяти мудрыми сведениями из первоисточников: любимца престарелой теперь уже молодежи Карлоса Кастанеды, тома Большой Советской Энциклопедии "Собаки — Струна", "Известий ВЧК" за 1919 год и сборника творений Василия Васильевича Розанова (того самого, с распятием в подагрической руке и мягкой укоризною во взоре).
        День был, в общем, обыкновенный, хотя и нескучный. Человечество я любил, поскольку с той поры я его не видел. Чуть позже я лично убедился в достойной удивления незлопамятности человека, выдернутого из процесса земной жизни умелой рукой Вседержителя. К примеру, мой друг Тиберий, в чьем сердце за долгие годы жизни в нездоровом окружении накопился прямо-таки термоядерный заряд ненависти к окружающим, и тот — просветлев, простил и даже возлюбил многочисленную когорту обидчиков — начиная с матери и кончая Гаем. И это — несмотря даже на то, что Тиберий был негодяй редкостный, «форменное чикатило», по выражению сержанта Шершнявня.
        Образчиком незлобивости был также Вечный Вахтер и Ночной Сторож Имущества Ирод Пахомович Бесфамильный. И я не встречал в своей жизни более чудного, поистине природного христианина, чем О.П.Сухопутченко, хотя с виду это был невзрачный и заурядный представитель вида Pholcus phalangioides, проще — паук-сенокосец, истязатель мух, комаров и поденок, спьяну залетавших в изощренные сети изувера...
        Итак, в обозначенный день я лежал в теплой ванне "Наташа" и - любил человечество.
        Любовь моя была бездумна, и сопровождалась она чтением наукообразных и человекообразных глупостей, полный набор которых именуется на Земле "знанием". Читал не из любви к философии, но ради поддержания хорошего настроения, навещавшего меня всякий раз после ночи, проведенной в жизнерадостных клубах ароматного, освежающего восприятие гашиша.
        Я был вполне трезв, хотя в ушах все еще пел аральский прибой, и, тем не менее, я любил человечество. И ведь было за что мне любить его — всех, всех, всех — от сына арктических торосов Саамии до новозеландского маори с отравленными стрелами. От петербургского бандита в тонированном влагалище Volvo до девы с алой розой в волосах из этнографического альбома начала века, со скрижалью под рисунком шрифтом цицеро:

«САМЫЕ КРАСИВЫЕ ДЕВУШКИ НА СВЕТЕ — (впиши любую национальность), В ВОЗРАСТЕ 15–20 ЛЕТ. НО КРАСОТА ИХ ЧРЕЗВЫЧАЙНО ХРУПКА И ПРЕХОДЯЩА : К 25–30 ГОДАМ ...Я ЖЕНЩИНА ПОСТЕПЕННО ПРЕВРАЩАЕТСЯ В САМУЮ НАСТОЯЩУЮ КАРГУ».

        Так за что же, спросите вы, любил вас автор этих строк? Мотивов у автора было, разумеется, не слишком много, но они были существенны.
        Без "во-первых" и "во-вторых", отвечу честно и прямо:
        Ванна "Наташа", до краев наполненная оксидом водорода приятной температуры, была установлена в очень удачном месте — прямо на кухне, возле плиты марки "Марина" — протяни руку и ставь на огонь чайник, чтобы заварить еще одну чашечку кофе. И больше в доме никого, не считая собаки, что гложет кость, как сфинкс, в величественной позе у самого подножья ванны.
        И дом мой был в удачном месте, в центральной части Города, где, несмотря на все, спокойно и уютно было, ведь дом стоял в саду.
        Война, кругом была война. И почему-то пули пели мимо. И кровь, что часто видел на асфальте и на стенах других домов, была чужая, не моя. И Город — полон тех, кто чудом жить остался, но не особо рад ютиться по подвалам, искать еду среди отбросов, по мертвым тосковать, выклянчивать куски у отдыхающих бандитов, порою милосердных...
        И очень, очень хорошо, что не было бомбежек, и я лежал себе спокойно в "Наташи" лоне из эмали под цвет слоновьих бивней, читая сводку ВЧК о плановых расстрелах белогвардейской сволочи, пил кофе и обожал too many People, always pushed around, весь мир передо мной — натуру сладкую, зовущую к желёзным поцелуям — открытку-откровение для истинной любви.
        Я любил Человечество за то, что его присутствие в ненавязчивой близости слегка спасало меня от скуки.
        Тихонько звякнуло окно. И долетел неясный звук — похоже, на окраине проснулся миномет. Я продолжал пить кофе, замечая, что вкус его стал вкусом ритмизированной прозы, тогда как я привык пить безмолвно вальсирующий кофе, волнуемый едва заметной рябью от взгляда моего, преисполненного гастрономической похоти.
        Итак, излив ушат сарказма по поводу лишений преходящих, и всем и вся в презреньи под личиною любви мучительно сознавшись, продолжу обстоятельный рассказ, стараясь не особо растекаться по сочлененьям саксаула чешуйчато-покрытым. Metron est ariston ("мера — высшее" — прим.ред.), как говорили греки.
        Уже потом, когда я стал, подобно многим, космонавтом, и бесконечные ленты студийных записей разматывались с бешеной скоростью по ходу движения нашего корабля, я явился невольным свидетелем сцены, поведать о которой берусь как жалкий блик Шекспира примерно так:

ОБЛИЧЕНИЕ ХАМА ХАМОМ
(МОНОЛОГ СЕРЖАНТА ШЕРШНЯВНЯ)

— Их-х вашу мать! —
вскричал сержант Шершнявень,
до рези в скуле поручень обжав
хватательно-держательным устройством
суставчато-шарнирного протеза
утерянной в свершениях руки
(причем, заметьте, — левой!):
— Тиберий! О, тиран кровавый,
Эксплуататор масс!
Еще сам Карл Маркс,
Надменный и лукавый,

Тебе приуготовил приговор,
Научное открытье совершив,
Что власть и деньги — ПРЕСТУПЛЕНЬЕ!
Итак, ты — вор!
И плачет по тебе
Юстиции топор!

Я, ангел Смерти скромный,
Тебя на Суд ведущий,
С трудом борюсь с соблазном
Расправу учинить
                    не дожидаясь кары:
Известное коварство
                    твое меня подвигло
Так думать и желать.

Желать из спасенья,
Что даже муки Ада
Не в силах искупить
Невинных жертв страданья
По прихоти твоей...

Еще ты смеешь, изверг,
Высокопарно мыслить
О том, что ты достоин
Не мести, а — наград!

        На это лицемерный адресат тирады, явно умягченной моим деликатно вальсирующим кофе, ответил тривиальным выпадом, искони принятым в среде гнилой аристократии — он принялся крушить все на своем пути. Поводом же к этой скандальетте послужил отказ с-нта Шершнявня дать Тиберию «мальчика или девочку, а лучше — обоих». Сержант, накануне лишивший императора всех предметов, могущих послужить орудием развлечений либо суицида, был весьма озабочен неадекватностью поведения принцепса достаточно мягкому режиму содержания.
        Тиберий был повязан и получил ни с того ни с сего трое суток гауптвахты. Для профилактики, так сказать.
        После этого случая Тиберий перестал было учинять дебоши и предъявлять начальству необоснованные требования. Однако, до полного смирения, чего особенно вожделел корабельный капеллан — симпатичный, хотя и немолодой уже гомосексуалист по кличке «Анус», было еще ой как далеко. Цезарь вскоре возобновил писание жалоб на имя командира корабля, упорно называя его в письмах «центурионом», несколько раз симулировал эпилептические припадки, кстати, весьма правдоподобно. Но сержант бдительно перлюстрировал исходящую от императора корреспонденцию, а каждый эпизод с падучей благополучно завершался водворением саботажника в лазарет.
        Однажды Тиберия госпитализировали прямо из камеры, уже надолго. С оказией узнал я причину — доведенный до исступления упорной борьбой римлянина за права человека, старпом-вертухай прошелся-таки по ребрам старика своей не знавшей пощады знаменитой шарнирно-суставчатой рукой.
        От бессилия что-либо изменить, я предавался философским размышлениям. Кто он, сержант Шершнявень, сей собирательный образ рыцаря законности, неведомо кем облеченный властью творить суд и расправу во имя некой, протокольной справедливости? И мнился мне фаллически похабный монумент, изображающий дигитус, куда-то в космос устремленный. Да, то был перст. Перст, указующий в пространство из правой кисти. В носу. На спусковом крючке. На клиторе используемой женщины. Тот самый главный палец в сержантском чине.
        ... Я брал топор (в мозгу) и отсекал его!!!
        О, смелы были мои мысли о власть предержащих, во тьме тюремного покоя в тот ранний час, когда по улицам Багдада с трещоткой ходит сторож боязливый, и на стенах зиндана последняя сменяет третью стражу...
        ... А днем мы все как цуцики молчали, не смея глаз поднять. Тяжел, тяжел сержантский взгляд. Была не легче и рука. По правде говоря, была рука того тяжельше.

 

128. Я БУДУ ПОМНИТЬ ТОТ ОРГАЗМ
НА БЕРЕГУ КАФИРНИГАНА

        В момент слиянья двух существ очарование проходит. 110-ый вечер над чистой простынью бумаги. Сигареты кофе ликер амаретто жена где-то бродит ментальное неверие в импотенцию на святых головах не ветвятся рога я это помню до сих пор к ней в ту же ночь пришел майор я наблюдал из сапога как наставляют мне рога.
        Тема вечная. Книги пишут чакраментальные извращенцы. Александр Сергеевич с болью в области грудины перед ТВ тошнит от рекламы дурных сигарет рак легких стоит за спиною с серьезным лицом. Акт мастурбации в минуты тревог и сомнений. "Искусство как стремительный домкрат эрекции". Гетерорусофилы смешны в Сердце Азии. Гетерорусофилы смешны в любой точке Солнечной Системы. Трудна безнаганная жизнь в эпицентрах боев. Святой отец вознесся в небеса, оставив церковь сиротою. В его спине нашли пять пулевых отверстий. Травили тараканов на Пасху. Чтобы ничто не омрачало взгляд писателя в быту.
        Размноженцы венчаются на Пасху под взглядом телеобъективов. Писать под телефон ТВ и привязчивость щенка русского спаниеля. 1 мая. Набрать травы и плакать. Завтра быть с утра в студии. Священный акт наложенья голоса на фонограмму минусовую. Будут иметь место быть:
        Юджин Ш. — гл. Накладыватель
        Роман З. — гл. Подпевала
        Боб Гарин — гл. Гетераст
        Групповая медитация в бездне ревербераторного космоса. Колышутся в волнах Вечности: X. У. Й. и группа товарищей.
        Дать объявление в рекламную газету: "Ремонт и сборка мебели". Отличный бизнес. Сладости от "Бим-бим". Сволочь на выдумку хитра. Любить клиентов. Без разбора. Ведь надо что-то приносить жене. Зачем? Унижение.
        Мечта: скорее умереть на первом уровне, чтобы вернуться на второй. В 12 лет — Берт Кемпферт. Открытие музыки. В 13 лет — Across The Univers. Pools of sorrow, waves of joy. Слезы. Слезы падшей девушки.
        31 год. Чакры забиты говном. Предпоследний козырной туз — честная бедность. Партия клавесина — мсье Беранже. Кожаная флейта — мистер Р. Бернс. Я муху когда-то любил. Давно это было, друзья...
        Жизнь на этом уровне особенно напоминает компьютерную игру. Примитивную.
      «Неистовый Дэйв в Замке Привидений». Зомби. Бабаёшка. Сопля - липучка. Паук. Огненная Перчатка. Летающий Гроб. Стоишь — заряжаешь. Бежишь — стреляй. Философия!
        Александр Сергеевич он же Саня Очков жив как странно это зачем для чего он живет должен же быть какой-то прорыв к правде-истине почему во всем заложен фундамент смерти искусство приготовление к смерти кто-то сказал и умер.
        Вчера он сел писать стихи , и не смог. А сегодня это как некая агония - подрагивание конечностей, завтра в студии работа смысл которой неясен и слава Богу. Выпить еще кофе с амареттой лучше чем еще раз подумать о чем-либо. Удивление поздним вечером из параллельного слоя :
        "Intuition" 1994. Партия виолончели — Adolf Hitler. Либретто — инстр.инстр. Тщ-го обкома ЦК КПСС "Звуковая Артель". Конферанс: Алишер Н. Хаитов: Я цябэ чшакаю...
        Саня Очков растирает опухшие от ТВ и книг глаза. Спать? Не лучше ль умереть? Чакры забиты дерьмом. Ч а к р а м е н т а л ь н о с т ь . Последняя надежда на удивление.
        Отец с матерью: смотри — военный самолет, как низко он летит! Специально и назло не посмотрел на небо, с ухмылкою подросток (будущий антисоветчик и "зоологический антикоммунист"): подумаешь, там отрабатывает, видимо, бомбометание по гражданским объектам на бреющем полете горилла-майор, идейно закаленный зомби с ленинской челюстью , член КП (не говоря уж об СС).
        В родителях скользнула мысль (определенно): Что мы зачали? Как тяжело любить его... И — зашагали дальше, к избирательной урне — отдавать честные голоса за блок коммунистов и беспартийных.
        Жена Сани Очкова лазит где-то с майором из контрразведки. А он сидит дома и переживает душевную фиаску всевозможными подручными способами. Майорушка уже вставил ей авансом золоченые зубы, и собирается отвезти на казенный счет в Москву, чтобы показать своей маме. Он влюблен в нее — ни одной женщине до сих пор не удавалось столь эффективно преображать кадрового штаб-офицера в оленя.
        Ромик, Царствие ему Небесное, предполагал, что разведчиками (как начальниками вообще) становятся парни, пареньки, парниши, парнишки, парнишечки, непарни, непареньки, непарниши, непарнишки, непарнишечки, полупарни, полупареньки, полупарниши, полупарнишки, полупарнишечки, недопарни, недопареньки, недопарниши, недопарнишки, недопарнишечки, полунепарни, полунепареньки, полунепарниши, полунепарнишки, полунепарнишечки, полунедопарни, полунедопареньки, полунедопарниши, полунедопарнишки и полунедопарнишечки с пронзительно вопиющими сексуальными (а равно и сексуальностными) проблемками, проблемами, проблемищами и проблемомусами. Он выражался в смысле того, что эти люди ни на что абсолютно не пригодны. Не способны даже чилимкнуть сами себя. Потому-то они столь страстно желают чилимкнуть кого-нибудь из обитателей внешнего мира. А, поскольку им априори ни одна сука не даст — ну как тут обойтись без пистолета, недаром же пето Happiness is the warm gun, когда ни йуха не стоит, безумно хочется доказывать обратное, стращая Вселенную йухами гаубиц.
      ... Тридцатилетний девственник, половой воришка, он вынашивает гениальный оперативный план сделаться полнокровным тираном ея ночей, но she просит его чуток помедлить и не кончать пока что ея супруга — ея чувства к нему, видите ли, не успели подостыть. Ей психологически сложновато будет смириться с потерей ценного йуха...
        И все это при живом-то муже-одномандатнике! Стыдно, товарищи офицеры! Нравы конца II тысячелетия Вашей Эры весьма дурны, считает Саня Очков, последний герой ея rock'and'roll'ов. Где-то в мазохистической каптерке ревнючего сердца он даже рад предательству — это как глоток чистого воздуха в завральном дыму бытовухи. Оно есть верностный знак ослобождения от обдержимности бесом сладострастия. Но — и печален. Последний огурец нарезан. Прохладный мир и честный бизнес поэта подобны были весне, на смену которой явилась Война, жаркая пора сбора звезд и прочих богатств профессиональными мародерами в камуфляжной форме. Как замечательно, что майорам не спонадобилась Санина собака — единственный капитал, нажитый Сашей за 30 лет безупречной жизни в искусстве. Впрочем, даже собака — и та был подарена его жене золотозубым майорушкой в ееный birthday. Тот майор хохотал ей прямо в шею... Заострённый кадык его ходил ходуном, когда он бросал воровской взгляд на нежный треугольничек её кожи в районе ключиц...
      — На, воспитывай, — сказала жена, бросив Саше на колени месячного щеночка. И укатила с майором в аэропорт...
      — Рляди, — подумал Саша, сопровождая взглядом защитного цвета машину, битком набитую майорами, Саниной женой и гребаными майорскими чемоданами с награбленным барахлом.
        ... А ведь как романтично у нас все начиналось. Дружною тусовкой половозрелых радостных существ сплавлялись по теченью бурливого Кафирнигана на надутых чрезмерно автомобильных камерах , форель ногами задевая в пузырчатой воде цвета медного купороса. Смеялось нагло солнце с неба, и запах горных трав мешался с дымом из мангалов, где жарился шашлык. И дух вина был смешан с духом дающей пространственную и тем паче временную перспективу индийской конопли. И в небесах, что были сини словно глубь любимых глаз, парили вперемежку друзья — орлы-стервятники, прекрасные узбеки, да ангелы господни да НЛО...
        Думбадзе в рот, как хочется летать!

 

129. ДЕТСТВО В ВОЛОГДЕ

        В 13 лет мечтал стать монастырским писателем, иноком. Писал ночами, и ему подмигивали дрожавшие на морозном ветру красные огни на трубе завода, где изготовляли прицельные устройства для стратегических бомбардировщиков. Луна почему-то всегда находилась в зените, и, чтобы заглянуть ей в лицо, приходилось влезать на отопительную батарею и высовывать голову в узкую форточку. При этом нужно было по-черепашьи вывернуть шею, чтобы поймать в фокус широкую морду Белой Госпожи.
        Луна смотрела, как ночная смена в застекленных цехах шлифует линзы, и совершенно не замечала ребенка. Дома у него имелась обширная коллекция всевозможных линз, выпуклых и впуклых. И он любил свою Луну. Мечтал о Ней, как мечтают о женщине. И в каждой песне его была Луна.
        Его интересовало все на свете. Поскольку он знал всему применение. И создавал из всего окружающего всевозможные комбинации. Например, соорудив трубу Кеплера, вглядывался в многообещающую планету, чуть увеличенную, все в той же мучительской позе, стоя на жестких ребрах батареи и высунув в форточку руку с трубой и голову, другой рукою держась за шаткий гардинный карниз.
        Бывало, ему вдруг становилось страшно отчего-то, и мальчик закрывал обе форточные рамы на замки, задергивал плотные шторы и забирался под одеяло, напряженно вслушиваясь в приглушенный гул завода. Им овладевал ужас при мысли о том, что на город упадет А-bomb. Шторы должны были спасти его от воздействия светового излучения, а дальше он должен был скатиться с кровати и укрыться на полу под подоконником, обхватив руками голову и заткнув пальцами уши, потому что через мгновение после вспышки должна была пройти ударная волна. И он молил Бога, чтобы эпицентр взрыва пришелся как можно дальше от дома, и его стены выдержали бы все эти смертельные килограммосантиметры избыточного давления.
        Мальчика в детстве очень утешал тот факт, что капитальная стена жилого дома снижает избыточное давление ударной волны ровно в 2 раза. Занятия по гражданской обороне обстоятельно проводились в школе, и с того дня, когда во втором классе он увидел впервые на штопаном школьном экране черно-белый гриб ядерного взрыва, мальчика долго преследовали ночные кошмары на тему атомной войны.
        Индустриальный дымно-трубный жанр за окном, завернутый в стояче-ядовитые туманы с формальдегидно-сернистым амбре с едва струящимся сюжетом мочевинным, черняво-белый сон про Хиросиму, прекрасненькие детские стишки — вирильная попытка обрести в натуре лучший, безбоязненный мирок, да неувиденная за окрайком плоской крыши "хрущоб" подлунных блеклая Сафо - картинки детства. Давно уже иными состояниями жизни замороченного и заплеванного, как, впрочем, все, что было некогда стоящего в ихней, мать вашу, Пангалактике.
        Что тут сказать еще, и как сказать иначе — ведь нищ его язык, и мысль, увы, тускла. Ну что ж, не вечно ж гнать одну нетленку. Магнитной ленте предпочел он в этом разе двухмерный матерьял намеренно клетчатого листа бумаги.
        Унылы песни предпоследних лет. В уме моцарта — хаосы синхвоний. Поэтому он не запишет их. Пусть отдохнет оркестр. Ведь счастье затирается от носки. Чем счастье лучше, чем носки?
        Еще споет — лишь дайте срок или «Ensoniq» * (порода клавишного инструмента — прим.ред.) — когда святая женщина («Да ведь она — святая!») вручит перспективно-нежному самечику игралищ виртуальных недостающее крыльцо для улучшения его полетных качеств. Коль не помрет до срока. Что, милые мои, не исключено из полного меню судьбы поэта.
        И — вмиг пунцовоглазое фоно обрящет гром, вдоль жезла нисходяший к толпам слезливо злящихся людей, отвергнутых блондинками редчайшей в суровом нашем крае красоты в дешевой рамке ситцевой лазури и померанцевой глазури.
        Болтологическая методика струнктурнального анализма материалистичностной стратиграфологии.

 

130. ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ХОТТАБЫЧА

        Ты помнишь, Старина Хоттабыч, свой опыт жизни на тусовочном флэту в прекраснотихоньком районе у Химчистки недалеко от поворота на Масложир? Там встретил John такси с Принцессой Анной, которую увидел после долгой разлуки в тот день, когда они напару с Кайтом спели и записали в студии песнь «Принцесса Анна». Весь вечер и вся ночь — как гонорар за творчество.
        Еще туда пришла впервые, как входят в жизни дерьмонтиновую дверь, — святая клавишница Мэри — вся в белом, достав через минуту из бляцкой сумочки канцероген американский с фильтром, а в десять вечера отбыв домой на частном лимузине, набитом бородатыми моджахедами, с минометом, торчавшим из окошка. Писатель Вовка тоже был на «Куче» и вместе с вами пил до посиненья. Еще был сумасшедший Витя Полещук, поэт, вошедпий в «Антологию верлибра». И прибывшая к вам с Берлинского универзитэту холоднокровная асексуальная Ивонна, специалистка по советской фарсиязычно-адабиятной литературе, отважная дегустаторка среднеазиатской экзотики, в данном случае — бочкового вина с стиральным порошком (для крепости и пенки) и тухлых огурцов с блошиного базара. На издевательский вопрос «Как вам наше пивко?», немецкая аспирантка ответила: «В Самарканде пиво еще хуже». И все присутствовавшие догадались, что это очень тонкий европейский юмор. Все подумали (ну, может быть не все, но подумали), что востроносенькая институтка таким образом дала всем понять о своем IQ-превосходстве. Когда ж сию Ивонну развезло, она прочла хозяевам нотацию по актуальной теме: не здря, мол, русских свиньями считают цивилизованные люди с чудесно пахнущим дерьмом — как это можно пить, как можно есть такую дрянь? И патриоты наши подтвердили в порыве садомазохизма: да, скифы мы, да, свиньи, так уж вышло, энтшульдиген зи битте! Еще по двести грамм — и — кто блевал, а кто кричал «Хайль Гитлер!». Ивонна плакала и пела «Ямщика». С  «Навозной кучи» она отбыла поздним вечером в совершенно расстроенных чувствах, о чем ярко свидетельствовал ее нос, приобретший вид и цвет плода сливы.
        Как? Ты забыл в навозных дебрях Подмосковья, как хороши, как свежи были розы на зорьке утренней в садах, что обступали ваш хрущевский дом со всех сторон? Забыл, забыл меня. Уйди, противный... в Лету.
      «Навозной кучей» ты назвал ваш временный колхоз. И правильно предугадал его характер, смысл и содержанье. Вы оба были с John'ом штабс-капитанами тусовки. Дуумвират ваш опирался на проживанье иа халяву в большой двухкомнатной квартире с слюняво-слюдяной стеклянною верандой и громогласным слоновьей кости унитазом, на энное количество монет, вносимых John'ом в дни зарплаты, и, несомненно, — на кулинарное умение твое, кухонный ловелас! Не говоря уж о других достоинствах союза вашего, разрушенного лишь временем неутолимым да пыльным подпространством лайфа. Вы, вопреки змеиным языкам, отнюдь не состояли друг с другом в гомосексуальных отношеньях. А зря — ведь погубила вас естественная страсть.
        John был тогда в известном смысле буен. Сергей же, друг его — пребыв в тоске по поводу несчастныя любови, неразделенной дурой-девушкой одной. СХ нейтрален был (верней, извне нейтрален) к тем существам иных полов, что засвидетельствовать честь к вам приходили и, между прочим, оставались на ночь. И лишь один из вас в болезненном бреду метался на неразделенном ложе страсти. О, как страдал он, слыша за стеной прелестных гостий искренние стоны и гулкие удары нагими пятками об пол, что, повторяясь пошло и ритмично, давали волю самым ярким мыслям, бодрили, так сказать, страдавшего причинною бессонницей отрока!
        Мир до сих пор не знает точно — кто там из вас двоих был больше прав, кто — лев. Скорее, John был прав. Ведь он не спал все ночи напролет,трудился в поте тела и лица лишь для того, чтоб Похоти Вселенский Восьминог забыть заставил друга принципиальную одностороннюю любовь, заведшую его в тупик себялюбивого Онана.
        John все же совратил его с пути погибели — своим примером еженощным (что John? — в лечение Сергея значительную лепту привнесли те девушки, что оставались на ночь для легкомысленных своих занятий, и он — за неприлично тонкой переборкой все глубже с каждым разом увязал в трясине липких взрывов, безудержно пытаючись и тщетно закупорить подушкой тощей уши, дабы не слышать пламенных созвучий и страстных вздохов, сопровождавших Нисшествия Любви).
        Какой же силой воли надо обладать, верней — как истинно любить, чтоб выдержать два месяца подобной пытки — быть соглядатаем-амуром, вернее, чутким звукорежиссером чужой любви! Каким же идиотом надо быть, чтоб обладать таким неистовым терпеньем!

        Текст «Мышкиных слезок» полон неразгаданных тайн, чему причиной — утрата оригинала 1-го тома книги. Получается как у Гоголя, только наоборот. В первом томе подробно повествуется о том, как Сергей Игоревич вернулся, благодаря заинтересованной помощи друзей, к нормальной половой жизни. По преданию, он был соблазнен некой художницей по имени Ольга, по кличке Акула-Каракула. О ней известно немногое: она была первой женщиной Боба Гарина; секс-диспетчер Билл привел в негодность ее единственную раскладную кровать, присев на нее, когда в ней уже лежали Ольга в обнимку с Сергеем Игоревичем; о мужчинах никогда не говорила ничего дурного, была любвеобильна, и, как многие женщины-Рыбы, находилась в вечном ожидании Прекрасного Разбойника; John'a она считала своим другом, поскольку между ними никогда ничего такого не было; еще она как-то видела НЛО сигарообразной формы с зелеными, голубыми и оранжевыми бортовыми огоньками — она в это время курила на веранде, а аппарат пролетал между двумя соседними многоэтажками, от командира корабля поступил категорический приказ по телепатической связи: "Отвернись, сядь, и не вставай с места 10 минут!", Ольга так и сделала, потом рассказала об этом John'у, волнение ее улеглось только после бутылки водки, которую они выпили втроем с John'ом и Бобом Гариным. Это случилось в третий год Войны, уже после того, как у них с Бобкой произошел их первый sleeping. Лето было жаркое, объятья были сырыми и липкими; да еще у Ольги пальцы были постоянно в каких-то растаявших сластях; вообще, она не очень часто принимала душ, что делало порой близкое общение с ней весьма тягостной процедурой, по свидетельствам людей, чересчур близко с ней общавшихся.

 

131. НОЧЬ НАД ТУРКЕСТАНОМ
(Вечер свободных пилотов)

        Нам потому интересно друг с другом, что каждый из нас умеет то, чего не может другой. Твоя роль в том, что ты, подобно Питеру Пэну (почему — не Кришне?) — затейник разных игр. Ты вечный спорщик со Временем. И не желаешь замечать седые волоски в шевелюрах друзей и подружек. Часы тикают себе, да и плевать на них. Есть в небе Бог — затейник добрый всех интересных игр. Поиграем здесь, потом поиграем там. Везде и повсюду нескончаемые игры. Чем плохо вообще жить? — скажите мне. И я отвечу вам — плохо не быть поэтом, плохо не быть художником. Гораздо хуже не быть никем. Не быть. Нет во Вселенной существа, которое бы не было живо.
        Кайт, чей повседневный быт вечного студента с гитарой просится как архетип на кинопленку, в уютном уголке твоей современности при ветреной луне в деталях повторяя твой вечер наедине с собой (гандхарвы все одним помазаны мирком), противным мелким почерком остро отточенного по-ленински карандашика скребет малоформатный листик аккуратного блокнотика, в котором непременно есть, как полноправный текст стихов, страничка со списком предполагаемых покупок галантерейного свойства: купить кроссовки «Reebok» 41 размера, майки — 2 шт., новые джинсы и английский дезодорант пакистанского производства. И — цветы для очередной Прекрасной Дамы — вечная статья расходов. John в любви ленив как полубог. Это значит, что он надеется на чудодейственные свойства связи. Телефонной. Звонок от девушки не выглядит столь неловко, как если бы она выкликивала кавалера в толпе. Телефонизация уравняла в известной мере и половые различия. К тому же, у лентяя есть подавляющее преимущество перед рокнролльной дамой — квартира, пустая и убогая, но все же — отдельное жилье.
        Место, где можно раздеться донага и чувствовать себя комфортно. Можно ли создавать нечто значительное, не будучи нагим? Нагота сопровождает тебя в лучшие мгновения жизни. Пожалуй, только минимум хорошего нижнего белья имеет право на бытие в Стране Чудес, хотя и это — всего лишь привычка. Душа томится как в христианской келье, будучи обряжена в удушливое и, в конце концов, нечистоплотное тряпье. Кайт также наг в самые вдохновительные моменты, являя собой подобие Геркулеса в засушенном виде. Кайт субтилен. Да плюс к тому еще приземленно галантен — он знает, чем пронять подземную душу любой женщины-шудрани. Подземную, то бишь, до самой кромки наполненную пошлостью... Убийца Цветов вручает самке человека пучок зарезанных сущностей. Старина Хоттабыч, угрюмый бомж с маниакальной склонностью к умерщвлению домашних насекомых, эдакий Герасим шестиногих Муму, выглядит, пожалуй, несказанно благороднее расфуфыренного надушенного до удушливости джентльмена, чей акт подарка цинично оттеняет, аттенюирует суть проституции в сношеньях мэна с вумэном. Бутылка водки есть необходимая функция в системе плотскоматериальных координат.

Темна ты, ночь над Туркестаном —
Я, если б смог, не убежал:
Бессмысленно и ресторанно
Блестит отравленный кинжал.

        Еще не испытав усталости многолетнего донора вольного семени, ты пользовался благосклонным кокетством юной Интуиции, и многое сумел предугадать, не пытаясь уклоняться, но подставляя жаждущее сердце финским ножам событий для ради полученья икспириенсов, знаний, скорби умножающих. Предугадать — не осознать, а просто выпеть, и получить полупьяное признание в кругу давно, гораздо более тебя разочарованных людей. Литература есть полная часть Бога.
        Теперь ты мучишься и днем, и ночью, в отражении на тетрадной амальгаме прошедших сочетаний получая странное уподобие удовлетворения. Надеждой жив пока, что стоит дописав нетолстую и не совсем еще маразматическую тетрадь, на всем поставить точку. И снова ощутить простое счастье свободной, беззаботной жизни, не обращая взгляда на часы. Но карма, карма, Наденька — ее куды девать? Любимую женщину Ст.Хотт., кстати, так и звали. Они напару пыхали, кушали взаимно. Идейный тунеядец Сережа был любим и кормим своей люб. женщиной. Надежды юношей питают, так об этом говорили в нашем компактном, склонном юморить народце.
        Непременные условия для женщины, которая сама звонит по телефону своему кавалеру-лежебоке, и ближе к ночи отправляется к нему через весь опаский город, на каждом шагу рискуя быть изнасилованной стражами общественого порядка (см. Песнь Песней):
       — это должна быть женщина женского пола;
       — ей должно быть не менее 8 и не более 135 лет, хотя, возможны исключения. Имеется в виду возраст грубой телесной оболочки;
       — ее рост не должен быть менее 25 сантиметров, но и не должен превышать 3 с половиной метров. Исключения допустимы;
       — она не должна быть безобразной. Уж лучше пусть будет безобразной.
       — хорошо, если она придет в гости не с пустыми руками;
       — просто замечательно, если в ее сумочке помимо косметики и прочих бессмысленных вещей, будут находиться следующие предметы материальной культуры:
        а) еда, в том числе — несколько мясных котлет, копченая колбаса, французская булка, шоколад, сгущенное молоко и баночка растворимого кофе. Торт с кремом также желателен. Патологическую приверженность шудрани и подлого люда к грубоматериальным субстанциям следует развивать до крайних пределов, ибо совершенство в низком приводит в итоге к вступлению в царство Высокого. При отстутствии шоколада допустима его замена коробкой шоколадных конфет (но ни в коем случае — не с мятной начинкой!). Весьма желательны также мед, гоголь-моголь либо сахарная пудра для использования оных в любовных играх;
        б) бутылка алкогольного напитка — водки, коньяка, ликера или вина — не имеет значения, но лучше бы — и то, и другое, и третье сразу. При наличии у дамы претензий на эстетизм будет также невозбранимо, коли уж решится она зацепить еще и бутылочку шампанского вина на предмет услаждающего тело и ум наполнения естественных ложбинок и углублений тела дамы с последующим истомно-нежным испитием напитка из вышеуказанных емкостей галантным поневоле кавалером;
        в) как минимум две пачки хороших сигарет с фильтром и еще — дюжина сигареток типа «Кафе крим» или наподобие. Сойдет и пара гаванских;
        г) предохранительные средства.
        Примечание: только выполнение всех вышепоставленных условий позволит считать гостью достойной общения. И то — как сказать, сделка останется неравной, ибо в обмен на низменные материальные аргументы поэт обречен самозабвенно пожертвовать самим собой как основным составляющим элементом информационной мини-Вселенной, своей любовью (которая в силу ее свойств неспособна быть суррогатом чувства — столь она трансцен...), а также целой ночью — неизмеримой бездной лунным светом пронизанного пространства-времени; в общем, всем тем, что не может быть уложено ни в один коммерческий контракт, и лишь условно может быть означено неуловимым понятием СВОБОДА.
        Подобно всем ночам, туркестанские ночи пропитаны духом подобных сделок, вся кажущаяся циничность которых моментально слетает с них ввиду малопреложности тезиса: так, подобно бурливым водам Арагвы и Куры (по г-ну Лермонтову), сливаются воедино силовые линии Земного и Небесного, Духа и Плоти. Котлеты служат топливом любви, в пылу которой как бы между прочим зачинается искусство как сфера сознания.
        Отсюда John без особых умственных напряжений, но с Божьей помощью произвел как-то походя на свет Божий диалектическую парочку персонажей: Поэта и Блудницу. Он изобрел велосипед. У живущей в Пензасе поэттесы Елены Ягумовой есть такое: «Мы встретились — Мудрец и Потаскуха» . Все воробьишки клюют с одного подсолнуха. Всегда страдавший отсутствием динамических идей м-р Кайт подхватил и поднял сих малых прямо-таки на героическую высотищу (первым звонком к тому послужило сочинение им программной песни «Поэт и Блудница»). John, когда ему самому осточертело мусолить скудную, в общем, радость этой «оэтической находки» , стер надпись над изголовьем коммунальной кровати в своем Ангаре по адресу город Душанбе, улица Свириденко (ныне "кучаи Бухоро") 49 кв. 21. Там, на несвежих желтых саратовских обоях в мещанский цветочек, усеянных тараканьими какашками, поверх клякс от раздавленных мух, телефонных номеров и неразборчиво начертанных строф, обреченных на безвестность, было изображено сердечко — расплывшейся жирной линией губной помады яркой шлюшьей расцветки. В силуэте сердца теперь значилось: «ПОЭТ &...». Символ с отсеченными силовыми линиями земли превратился в нейтральствующе бесконфликтствующий знак, и надпись съассоциировалась в сумеречном сознании вечно пьяных посетителей с безобидной привычкой тихого шизофреника писать на поверхности предметов их названия: на заборе писать «ЗАБОР» , на стене - «СТЕНА»еtс. Ясно было и так, что на пружинном ложе под надписью в сердечке обитает создатель словосочетаний.
        В одну из щедрых ночей, когда пассивные дамы м-ра Кайта вместо запаха свежих гвоздик вдыхали кактусную пыль за немытыми окнами, а предприимчивые девушки м-ра John'а, сидя дома, поглощали свои бездарные рыбьи котлеты, сдобренные презренно-буржуйским кетчупом и притворными слезами физического одиночества, сами отцы-зачинатели уютно пили водку в испещренной настенными надписями кухне Всеобщей Сестры Али. Время от времени Всем Сестра снимала с Вечной Плиты Неиссякающий Чайник и поливала кипятком угол кухни, где на трубе парового отопления особенно густо сидели упитанные глазастые тараканы. Это был вечер свободных пилотов. И им почему-то казалось, наверное, спьяну, что Всем Сестра смогла подняться за грань обыденного женского восприятия мира, что выражалось, вопреки трезвой логике, в ее крайне легкомысленном образе бытия и неправдоподобно частой смене любимых мужчин, которые, с незначительными промежутками, навещали ее двухкомнатные Палестины в хорошем старинном доме, отвоеванные ею некогда у единственного законного мужа, давно уж утопшего в океанах чужих стран и постелей. Поэты дружили с Сестрой, а дружбе не нужны мотивы и оправдания. Внешне выглядевший разгульным, образ жизни Али представлялся друзьям глубоко научно обоснованным, носившим трансцендентный характер. К тому же, было известно, что она происходила из семьи опытных брахманов, родители ее, к тому же, были духовными наставниками John'а, трансцен. брата Олеси.
        Картину небесного братства несколько портило присутствие в квартире малолетнего сына Сестры — Евгения, неухолокостимого девятилетнего сорванца, но достаточное количество водки и неутомительно приземленный характер застольной беседы смягчали все обстоятельства быта. К тому же, ребенок давно уже спал, временами ужасно вскрикивая в горячечном недетском сне. Женя был единственным живым существом, укушенным собакой Джесси — символом добра и всепрощения. Таки достал он безобидную тварь...
       — Сексу хочется, мальчики, — скучным голосом заметила Всем Сестра, когда третья бутылка и девятнадцатая тема были исчерпаны, и тревожная китайская луна уже облила патинизированной бронзой листву канадского клена, тянувшего свои ручищи в распахнутое настежь кухонное окно. На соседней улице как площадная брань резко жахнул подствольный гранатомет, и вслед за тем пронзительчо закричала сирена. Сержант Дуюмов, стоя во тьме unter den Linden ((нем.)— под липами — прим.ред.), смотрел на фосфорический циферблат часов и, бормоча навек прилипшее к гортани ругательство, звучавшее как «ибимат» , угрюмо впитывал соки исторического момент. Соки пахли гнилым мясом.
        На перекрестке неподалеку показался БТР. Он с дизельным громовым присвистом стал надвигаться, слепя фарами шарахнувшегося к замшевому стволу мощной акации мента, низринувшего глаза долу, чтобы не выдать себя их стеклянистым блеском. Многотонное тело машины пронеслось мимо, сотрясая почву и расталкивая готовый под утро сконденсироваться в плотный туман промозглый январский воздух. В красном свете габаритных огней по вытянутой спирали лохматилась густая дымная струя отработанных газов. И, когда резкая вонь пережженной солярки достигла раздувшихся от зоологической ненависти к русским оккупантам ноздрей Дуюмова, огни БТР-а уже исчезли за дальним поворотом, и приглушенный гул смертоносной машины стал почти неразличим в установившейся тишине. «Ибимат» , вновь прошептали спекшиеся губы, и магазин «Калашникова» чуть слышно звякнул о пряжку подсумка. Сержант на мгновение замер, осмотрелся по сторонам, и, стараясь ступать бесшумно, стремительно пересек проезжую часть улицы. Неожиданно, заслышав ревербераторный клекот шагов в отдалении, сержант вжался спиной в шершавый забор, сложенный из крупных силикатных кубов. Рука машинально и почти неслышно перевела автомат в боевое положение. Сердце оглушительно стучало в ушах. «Ну, Фаррух, — мысленно сказал сам себе сержант Дуюмов, — теперь держись...»
        Это, впрочем, литературная условность. Ничего подобного сержант не мог произнести, даже мысленно. Говоря по правде, сержант не вжался спиной в забор, а присел за кустарником породы легустра, чтобы по приближении объекта избрать нужную линию поведения — нырнуть в кусты и схорониться там от греха подальше, либо, используя кусты как засадное укрытие, открыть огонь на поражение. И сержантом сержант Дуюмов был чисто символически. И фамилия его была отнюдь не Дуюмов. Да и звали его иначе. Но разве в этом суть литературы? Спросите Володю-писателя - за кружкой самогона он расскажет вам о том, что такое кропотливый труд прозаика, что пьют, чем закусывают и какими путями ходят по жизни гении, прежде, чем их сочтут таковыми малопризнательные, мать их в душу, потомки.
        То, что творилось в дни Войны, стало достоянием мировой истории и, без сомнения, заслужило чести быть занесенным в анналы твердой рукой литератора. Но, полноте... Итак, сержант Дуюмов присел под кустарником, ощутив мнгновенно намокшими коленями всепроникающую свежесть зябливой зимней темной ночи над Туркестаном, или, чтобы быть точнее, над Гиссаром. Колючие мусульманские глаза его беспощадными гиперболоидами инженера Гарина жгли сквозь амбразурные прорези резной листвы гиблый сумрак плохо освещенной редкими тусклыми фонарями улицы имени Тараса Григорьевича Шевченко, сплошь заросшей казавшимися в ночи мохнатыми сказочными чудовищами акациями, липами и канадскими кленами, надеясь выхватить из упомянутого выше сумрака движущуюся навстречу своей неминучей гибели тщедушную фигуру врага. Из хищно конвульсировавших ноздревых отверстий ночного хищника паровозными струйками вырывались протуберанцы морозного парка, и тренированные, неразъеденные еще водкой и анашой мускулы напряглись в предвкушении смертельной схватки. Его прошиб студеный пот, и пространство вокруг наполнилось удушающим мускусным запахом изготовившегося к прыжку зверя. Писатель Горький горько пожалел бы, если б мог знать, какую потрясающую фактуру упустил он в лице сержанта Дуюмова. Впрочем, батальные сцены никогда не были сильным местом Пешкова, прости меня, Господи, грешного...
        Однако, писателя все не было, а шаги приблизились и стали в связи с этим слышны громко и отчетливо. Шагающий человек вступил на освещенный участок дороги, и сержант Дуюмов, уже поймавший его силуэт в прорезь прицела, похолодел от приступа животного ужаса, и палец его застыл на спусковом крючке. Он узнал свою жертву - это был один его старый знакомый, тоже сержант, с одноименной фамилией Дуюмов. Короче говоря, это был он сам...
       — Мальчики, не далее как вчера мой любимый мужчина оставил меня, — радостно сообщает Всем Сестра Аля, и, прикурив, бросает спичку в окно, прямо за воротник сраженному ужасным открытием сумасшедшему сержанту, сидящему внизу, тремя этажами ниже, в зарослях вечнозеленого можжевельника, шишечками которого Аля имеет обыкновение усыпать дно бутылок с воньким самогонишком (это дает ей моральное право утверждать, что пьет она исключительно "Gin").
        Кайт громко икает и, свесив голову на грудь, бессмысленно улыбается и, как положено писать в литературных произведениях, мычит нечто нечленораздельное.
        John с трудом пытается осмыслить слова Али, это ему не удается, и он едва сдерживает готовую сорваться с уст денатуратно-ацетоновую отрыжку.
       — Людка, Людка, — ну не женщина, а стихийное бедствие! Уж на что я, пардон, мальчики, блядь, но... — имеющий вид замысловатой икебаны стол вдруг резко кренится — это мистер Кайт, решивший на практике проверить гравитационный закон сэра Ньютона, заваливается на сидящего рядом друга.
       — По-моему, Котику пора баиньки, >— прорезает ватное безмолвие ночи вечно трезвый алюминиевый голос Всем Сестры. С улицы в кухню вплывает облако смешанных запахов — дизельной гари и персиков.
       — Отведи его в кроватку, — предлагает она John'у, и тот послушно встает, опрокидывая стул с гнутыми ножками.
        Когда John возвращается в кухню, Аля уже плачет, пьяно и горестно, всхлипывая и роняя жгучие слезы в чашечку Петри, служащую пепельницей (подарок любовника — врача санитарно-эпидимиологической службы). Она поднимает застланные обильной влагой желтые тигриные глаза и пытается сфокусировать взгляд на вошедшем. Сумбурная игра винных паров отражается на ее смертельно усталом от беспорядочной жизни лице тридцатилетней алкоголички.
        John грузно опускается на стул, стоящий в облюбованном тараканами углу, и, облокотившись о стол, закрывает лицо ладонью от назойливого света голой лампочки под закопченным потолком. Он чувствует, как ему на голову и за воротник сыпятся смелые шестиногие десантники. Аля неожиданно резко откидывается на спинку стула и с третьей попытки водружает на сиденье рядом стоящего стула ногу приятной для мужского глаза формы. В пружинистом прыжке за ее спиной крупный бело-рыжий кот бесшумно достигает подоконника, и с независимо трезвым видом устраивается там, по-тигриному свесив вниз широкие передние лапы.
       >— John, — произносит Всем Сестра заплетающимся языком, — скажи, красивые у меня ноги?..
       — Very well, дубовый tabel! — доносится из спальни за стеной неправдоподобно бодрый и ясный голос мистера Кайта: бедняга бредит во сне. Он вполголоса что-то лопочет, и затем вдруг громко заходится в приступе радостного рассыпчато-крупесчаного марихуанного смеха. И так же неожиданно смолкает. Из соседней комнаты слышен тихий плач Жени — мальчику опять снятся кошмары.
        John немигающим взглядом воспаленных красных глаз смотрит на Алину ногу, и после утомительно долгого раздумья выдавливает из себя вместе с пьяной икотой:
       — Очч...ик...чень...
        Вечер, вернее, ночь в этом месте захлопывает свои люки, дверки, веки и уста. John совершает последнее усилие и — поднимается, и идет, держась за косяки дверей и стены, по жестким доскам судьбы, к не менее жестким доскам гостевой кушетки в непроглядной тьме Алиных покоев. Он засыпает, едва коснувшись пылающей щекой тугой ватной подушки, обтянутой мерзким на ощупь бархатом. Диванная спираль своим острием впивается ему в бок. Всё как было вчера, дежавюжится John'у. Только вчера он потащил за собой на веранду подругу дней суровых Л. с целью овладения. Но сильное опьянение исключало возможность утехи, и вскоре при посредстве вменяемой Л. и кого-то из друзей-мужчин с сильными тёплыми руками он, как был, в спущенных на колени штанах, положен на тот же самый диван с колючей пружиной. И, как вчера, John'у вновь начинает сниться злой джигит с кинжалом, гоняющийся за ним по зеленым холмам кавказских предгорий. Одно убийство ещё не кошмар? Один чеченец еще не война?

 

132. КЭПТЕН МАРВЕЛ

        Когда восходит луна, в городе начинается стрельба. Я не могу писать под звуки канонады, и прячу тетрадь под подушку. Я надеваю наушники и беру на колени гитару. Она тяжела как пулемет — в ней много электроники и механики. Ее зовут "Old John's Magic Guitar". Включаю на пульте зеленые и красные огоньки. Мы отправляемся в ревербераторный космос, до краев наполненный вечным эхом. Легкое прикосновение к струне порождает мощную нарастающую волну, уплывающую в бесконечность. Потом я разобью эту волну на отдельные, менее мощные вибрации, и музыка, обретя человеческую форму, материализуется. В дрожащей безмолвной тьме зарождается световая буря. Я — капитан этой бури, маленький священнослужитель церкви грозовых разрядов, мальчик, дергающий за веревочку, привязанную к языку чудовищного колокола. Колокол начинает звучать. В одну из таких ночей я испытал впервые осознанно религиозное ощущение. Это была смерть рок-музыканта, и рождение духа, понявшего, кто им руководит. С тех пор все потеряло былое значение. Я соприкоснулся с Реальностью. И мне стало очень покойно на душе. И все труднее стало быть с людьми, принимать участие в общественных мероприятиях — все оказалось теперь лишенным видимости смысла. Потом это прошло, после полета со Светящейся Женщиной в место моей будущей дислокации. Она, вопреки моему желанию, вернула меня обратно, в мой земной дом, сказав, что я не исполнил до конца долг земной жизни. Мотивы ее явления мне в ночной полудреме между двумя стихами остались неясны. Я могу только рассчитывать на то, что это была необходимая "корректировка курса", произведенная свыше. Каждый человек, вплотную соприкоснувшийся с Реальностью, обязательно подвергается подобному вмешательству в пошлое течение его телесной жизни — в виде снов, видений и т.д. То, что произошло со мной в одну из июньских ночей в Душанбе, не было сном — это достоверный факт, императив, который невозможно преодолеть и опровергнуть. Знаю, и точка. Косвенное подтверждение реальности пережитого — вектор судьбы моей и, без сомнения, всей Проявленной Вселенной, круто переменился в данной точке времени. Это произошло в момент смены двух регулярных эпох — Эру Рыб сменила Эра Водолея.

 

133. ЗАПИСКИ НОЧНОГО СТОРОЖА

        Ошибки юности.
        Ошибки статуи подножье усыпают — грызет крейцмейсель каменную плодь. И профессура молча наблюдает движенье пальцев Ихних Благородь. Титана буй сулит вдове грядущей космогоничность будущих утех. Любить на паперти, любить везде — не грех. Грех — не любить.
        Нечисты наши с Зигом Ницше твари родник Земли запортили своим смарагдовым и мускусным дыханьем воронежских хорьков и нильских кокодрилов. Вот, я смеюсь, а друг мой грустно кинулся под лошадь, поскольку мудер был — лишь дуракам улыбка, льстя, советует чуть-чуть еще пожить, пожать поесть, пожать подефекалить, погоревать в дебильном ступорку на тему собственной тщеты, помастурбировать в открытку ДнепроГЭСа, пожав невежество в вопросах мегаватт, и, исчерпав до мертвоты синюшно-кислый Nothing свой, бесплодный и — классически лошадошного типа. Утешь, утешь меня, Танюшка-раскладушка, в брезентовых объятиях твоих!
        Здесь, в этом интересном месте драматургического действа аммиак разрушил печень совести поэта. Бутыли сдав и пиво воплотив, приятно петь — но так, чтобы никто не слышал. О, метранпаж, о, жапнартем, ответь, зависим ли тираж от актуальностности тем?

 

134. КИТ КАЙД

        Сидит в холодненькой Российке, в июне, вечером студеным, после грозы — все небо в полосах от уходящих туч, и вялые цвета закатные на горизонте. В ушах — наушники. John слушает "Над Всей Испанией Безоблачное Небо", альбом, где он молчит, и где поет Кит Кайд свои энергограммы.
        John пьян слегка, и кошка ностальгии когтями расцарапывает лоб. John вспоминает времена, когда все были вместе, и между ними не было предательства, Войны, приятелей и женщин, афганских ветров и камней, ничтожных трезвых взрослых планов, и драк, и расстояний, что разделили нынче всех, чьей церковью была Z.А.. На многое уже плевать, не жалко мертвых истин, любовей, абортированных смело иль трусливо. Жаль только, что теперь друзья стоят на разных сценах. И Кайту, верно, тоже очень жаль. Друзья соррируют, не ссорясь.

Много слов ни о чем.
Стоим к плечу плечом.
И молчим...

Три тысячи верст
Между гнездами наших гитар
И пять лет световых
Меж краями наших магнитных полей...
Полей наше общее милое горе
Из мутной снотворной бутыли
В кругу ненужных друзей...

Время схоронит нас раньше себя.
Забвенье заботливо подоткнет одеяло...
Непонятно, зачем снова слушаю я
Про "новую веру в старые идеалы"?

Твои пальцы - скитальцы
нейлоновых стран -
Верно чувствуют фальшь
Объятий, что им заменяют любовь...

Бутыль сожалений - посуда без дна...
Хоть и сладко страданье при мысли о том,
Что любимая тоже страдает одна...

Взять, прилететь , примчаться
Иудой к подножью креста -
Поцеловать все еще теплое тело Христа.

Но стаи зверей,
Жаждущих крови и мести зверей
Ждут жертв ностальгии
У узких железных дверей...

Много слов ни о чем
И нет проблесков в тине небес.
Меня не поймет
Чужой заколдованный лес...

Много слов ни о чем...
Стоим к плечу плечом
И молчим.

(24.06.95)

 

135. ФЕВРАЛЬ

        Прохладный пасмурный ноябрь зимы в краю, где ты родился. Снисходит с гор вода, и с ревом мчит в долину река камней и грязи по руслу обветшавшего бетона, делящему твой город на Запад и Восток. Река течет на юг, слабея мощью постепенно в системе свай и мостовых быков.
        В тот памятный февраль в клокочущей воде мелькали там и сям тела убитых человеков и коров, а также бревна и обломки досок. Тела порою застревали в зубах массивных свай, и на плаву по многу дней держались подобно накипи в кастрюле с адским супом.
        Твой дом был удален от набережной. И от привычки обходить неубранные трупы стороной ты не испытывал потери аппетита. Тем паче, что еда вдруг стала главным смыслом жизни, ведь город был в блокаде. И все мечтали вырваться из пут, и чудом здесь считалось за куш солидный попасть в военный самолет, что раз в неделю улетал на Север.
        Шел третий год Войны. И в быте горожан чудесным образом переплелись реалии военной и подмены мирной жизни. У каждого из вас была возможность взять автомат, и выбрать себе фронт, ведь, благо, фронт был всюду. И часть твоих друзей пошла работать на Войну: там хорошо платили — солдат не голодал. А кто-то — торговать пошел на рынок — крутить десятки раз по кругу, навинчивая цены, один и тот же, из-за переизбытка почти неубывающий товар — спиртное, анашу и сигареты. Все ваши девушки, все ваши вертихвостки, студентки филологии, художницы и музыкантши вдруг превратились в счастливых от наличия сухпая и преданных невольно солдатско-офицерских жен. Любовь земная — алчущий желудок. Скудна нетрансцендентная любовь. Будь проклята она.
        ...Ты ж, с небольшим количеством друзей мыслительно-раздумчивого склада, себе в удел избрал уединенье. И — в честной нищете, порою отвлекаясь в интересах пищеварения на поденную работу, и горделиво отвергая все предложения встать в строй иль за прилавок (неисправим антилигент-брахман!), гигантски увеличенный досуг свой всецело посвящал процессу творчества и сердцу милому общенью (не все валькирии, что просто удивительно, друзья, продали честь свою за килограмм тушенки! — помимо этих женолюбных слов я не могу представить прочих аргументов, поверьте ж на слово столь много испытавшему поэту! Подайте милостыню вашего доверья!)
        Все знали, что безмысленна Война, и главным поводом ее служили деньги (хотя, и Мальтус здесь был также прав!). И каждый поступал по мере совести. Вот правда вам. Хотя, кому она нужна? Из двух возможностей — участвовать или смотреть, — ты выбрал третью — быть в стороне от всех событий мира, бежать, бежать, как некогда Керенский в США, линять в иное время и пространство, точнее, быть над тем и над другим. Вот, скажем, Лорка — для чего убит? Не много кайфа в смерти для поэта. Поэт не для того придуман, чтоб лазить по помойкам мира. Поэт не для того ль придуман, чтоб лазить по помойкам мира.

 

136. СЛАДЕНЬКАЯ НАТАШЕЧКА

        Наташа приходит к John'у каждый Божий день. Она секретарша в офисе коммерческой газеты на первом этаже. Странная птичка, залетевшая в Душанбе из фантастически далекой Перми. Ей безумно нравится Средняя Азия, живя здесь, она чувствует себя счастливой, и, похоже, Война ее совершенно не беспокоит.
        Каждый день, часов в одиннадцать, она отпрашивается на полчаса у шефа, и едет в лифте на седьмой этаж, в редакцию коммунистической газеты, где работает John. Она всегда носит мини и выглядит вызывающе сексуальной. Губы ее влажны, а зрачки синих лисьих глаз при взгляде на John'а неимоверно расширяются, отчего глаза кажутся черными. Прошлый ее кавалер Коля Сапожников говорит John'у, что у нее ноги, перед которыми трудно устоять, жаль только, что она не имеет привычки их брить, волосы на ногах не украшают женщину, другой, помимо этого, ее косметический дефект — это желтоватые зубы, да еще слишком большой живот, хотя в Индии это считается достоинством женщины, Коля из пьяной симпатии к другу решил "подогнать" ему эту "герлу", но John теперь слишком занят, он недавно женился, и утех ему хватает дома, кроме того, он "болен" новым альбомом, тексты и музыка "собраны", но студию на две недели арендовал богатый афганский певец, песни просятся наружу, очень тяготит газетная тупая работа в секретариате — верстка, макеты, лучше просто писать, но с журналистскими вакансиями трудно — сокращение штатов, Наташе интересно и просто так поболтать, хотя у женщин ничего не бывает просто так, но на вкусные пирожки для John'a она не скупится, жаль не встретились чуть раньше, вероятно, она любовница редактора, а может быть и нет, кто знает, но ведь свято место не пустует, дружба больше чем любовь, Коля скрытно страдает от разлуки, ей просто надоели его запои, он уже конченный в свои двадцать три года, но Коля добрый и ласковый, все они живут в чудесном городе, и поэтому добры и ласковы друг с другом, и Коля, и Наташа, и John. Жена John'a меркантильна, зла и ревнива, зачем он женился? Ведь всем было так хорошо, они бы втроем любили друг друга. Но John в пылу процесса всеобщего разрушения уже нацелил юного кобелька Бобку: "У нас в редакции есть одна симпотная герла. Занялся бы ты ею, Чикатилушка!.."

 

137. EINE KURZE ERZAHLUNG UBER DIE INSEKTEN
(In russisch)

        Я находился в ванне и наслаждался безответственным покоем. Впрочем, любой уважающий себя дарвинист счел бы мое одиночество строго условным, поскольку, кроме меня и собаки, в кухне находилось еще как минимум 8 живых существ, заключенных в стеклянную банку объемом 3 литра: это были жильцы единственного в своем роде общежития имени княжны Таракановой — семеро ярких представителей вида Blatta orientalis и субтильный паучок-сенокосец по имени Осьминог Паутинович Сухопутченко.
        В неволе паучок протянул недолго — однажды им с удовольствием позавтракали сожители. Говоря языком метафор, "попал он под трамвай". Жизнь в стеклянной банке объемом 3 литра упрямо подтверждала единообразие законов коллективной жизни.
        И вивисекторы в хитиновых халатах сменили вскоре безбожные ухмылки палачей на грусть бессильных пациентов — однажды темной-темной ночью, по поводу разрушенного воздержаньем сердца, мы с другом Стариной Хоттабычем впрыснули в банку патентованного яду, и убийц постигло возмездие. Мы взяли на себя тараканьи грехи, не посчитав необходимым задать самим себе шекспировский вопрос: когда ж и нам судьба предложит яд?

 

138. HURRY LUCK WEIGHT

        Призрачны построения.
        Призрачны настроения.
        И приходишь к выводу, что плаванье без руля и ветрил не может закончиться удачно. Ведь нет ему конца. И нагромождения иероглифов, каковыми казалась вся жизнь, в один прекрасный момент вдруг становятся понятными до самой малой точки. И восклицаешь — Господи! Так вот к чему ты вел меня сквозь гущу текстов и тестов, которые я исполнил так безграмотно и плохо. И я улыбаюсь с утра всем замороченным людям, и в груди с трудом удерживаю восторженные лётческие кличи и эксцентрические запевки, поскольку теперь-то я точно знаю, что Ты — со мною. И мысленно улыбаюсь всем друзьям и даже врагам, если таковые имеются.
        Но молчок, молчок об этом! — правилен принцип — не показывать песню, пока она не придумана от первой буквы до последнего звука.
        Да и что песня в сравнении с:
       — сотнями тарелок Алиного супа, который спас мне жизнь, и веселые глазки коего переливаются миллионами бликов в каждой звучащей явно или тайно мелодии.
       — энтузиазмом Папы Мишки, с коим он стругал вечный инструмент "Old John's Magic Guitar" и крепкой десницею распределял тяжкие вериги нот по занозистым полкам нотного стана.
       — нейродермитно-поэтической депрухой Старины Хоттабыча, в тенетах которой он сливал свои уста с вагиной флейты деревянной (подарок John`у от душанбинского музыканта Энрико Ф. по кличке Америка, который, говорят, в натуре, в Штаты схипнул), заунывно певшей дребезжащим басом бесконечную гобийскую фугу.
       — с ангельским досугом м-ра Кайта, черкавшего грифельком свои экстренные послания на листочке, лежащем на деке "музимки".
       — с моею Вечной Королевой, любовью странной и неиссякающей, мечущейся из крайности в крайность, единственной, оставшейся мне в земной долине (пишу сие с трепетом душевным) и проч., и проч.
        Спаси вас всех Господь! Аминь.

 

139. ПЕТЕРБУРГ 1994
ТРЕТИЙ СОН ИГОРЯ ВАЛЕРЬЕВИЧА

        Разбитый грузовик с грохотом мчался по Гороховой. Скорость была приличная. В просторной кабине ЗИЛа ехали два писателя.
      — Знаешь, Федор, в чем наша с тобой беда? — задумчиво сказал Лев Николаевич, — мне кажется, в том, что мы не тусуемся с молодежью.
        Федор Михайлович, смертельно бледный от вчерашнего перепоя, хмуро глядел на дорогу, обжатую выступающими эадницами иномарок. Разговаривать ему не хотелось.
      —Да, именно в этом причина, — не очень уверенно подтвердил свои слова Лев Николаевич, и посмотрел на шофера.
        Водитель резко остановил машину перед мостом через канал Грибоедова
      — Сколько я Вам должен? — спросил Толстой, доставая облезлый бумажник.
      — Смотри сам, командир, — равнодушно ответил шофер, и принялся протирать лобовое стекло грязной тряпкой.
        Лев Николаевич едва помедлил, перебирая ворох мятых ассигнаций, и, наконец, протянул несколько водителю. Тот бросил их в "бардачок", не считая.
      —Спасибо Вам, —сказал Толстой, с трудом спускаясь из высокой кабины на асфальт. Вылезший ранее Достоевский меланхолично наблюдал за грязными утками в канале.
      >—Удивительна природа, — сказал Федор Михайлович, разминая трясущимися пальцами папироску, — во всем-то она находит смысл, коего лишена, как мне видится, наша жизнь, по крайней мере, жизнь духовная...
        Лев Николаевич, безрадостно ухмыльнувшись заросшим грязными волосами ртом, сказал со вздохом:
      —Чего это ты, Михайлыч, с утра философские разговоры затеял? Видно, и впрямь тяжко тебе. Пойдем, подлечимся.
        Федор Михайлович с трудом прикурил папиросу и бросил спичку в черную воду.
      —От былого Петербурга остались только камни да эти вот утки, — сказал он вяло, — да еще мы с тобой. Лева.
      —Ну, не будем об этом, — Лев Николаевич взял Достоевского под локоть, — пойдем, Федя, выпьем финского пива, веселее станет.
      —Опять нас заберут, — обреченно заметил романист с глазами эпилептика.
      —Ну и х.. с ним, — успокоил друга белобородый старец, — Ментов бояться — в Питере не жить. Авось, нонеча отвянут — чего им с нас, бомжей вонючих, взять?
        Они отошли от каменных перил и углубились в подворотню с низким сводом, ведущую неведомо куда.

 

140. ЭПИКРИЗ

        Кончая это произведение, не без некоторого облегчения, оттого, что самому мне не очень все это нравится, хочу заметить последние странички разными словами. Во 2-ой том "Мышкиных слезок" не вошел эпизод о сочинении совместно с Олегом Исмаиловичем Назаровым по кличке "Прекрасный Узбек" ритм-энд-блюза "Унитазная Цепочка", а также рассказ о написании песни "Господин Председатель". Была упущена панорама Битвы 13-15 февраля 1990 г. в Ебнашуде, с которой началась потрясающая гражданская война. Не вошли сюда также следующие темы:

            1. Старина John и Королева Анна. История любви (неоконч.).
            2. Ебнашуд — Санкт-Петербург. Свадебное путешествие. Молодожены в лапах мафии. Позорное бегство любящего супруга.
            3. Старина John, Королева Анна и Собака Джесси. История взаимоотношений между ними.
            4. Поездка м-ра Кайта в Лондон. Триумф на Би-Би-Си. Братание с Всеволодом Новгородцевым.
            5. Песни John'а — прорыв через тину времени. 1979 —1999 — и т.д. 2000 песен.
            6. М.В. Копьев и Ю.М. Чернов — Учители John'а. Их место в структуре Вселенной.
            7. Иисус Христос — лучший друг и меценат John'а, его Спаситель из всех трудных положений.
            8. Сын John'а —как результат его всеобъемлющей любви. Расширение сферы действия Слова Божьего.
            9. Полная история Человечества планеты Земля.
            Причина, по которой автор не включил в текст вышеуказанные темы, объясняется ограниченностью объемом книги, не говоря уже о самом авторе.

 

141. ЛЕТИМ ТУДА, ГДЕ НИКОГДА...

        Моя печаль — как бы большой фаллус, исполненный неутомимой жажды с надеждой очень слабой, что однажды я исхитрюсь воткнуть его кому-нибудь под хвост. Давно пора Аралу приключиться, но, видимо, я плохо просчитал все факторы, давящие на курс, и, судя по тому, что под ногами в дрожащей дымке серо-желтая пустыня, и облачности фронт остался где-то сзади, в ахтубинской степи, что устлана окурками моими, магнитный полюс пошлой Кзыл-Орды притягивает с азиатской силой жестяных плоскостей и крутобоких барлей фюзеляжа совокупность, которая и есть мой самолет. На датчике бензина-керосина стрела дрожит у риски "полтора". Я спать желаю в тихом уголке, на топчане под гроздью виноградной, чтоб грудь прохладная была в руке — держава моей юности отрадной. По борту слева где-то Байконур, по выраженью Циолковского — здесь колыбель и люлька Человечества. Один приятель мой служил в стройбате здесь. Недолго — месяца четыре. И был изрядно побивахом, и под "трамвай" попал. Казармы лютое зверье преодолело все барьеры в незащищенной психике его. С тех пор живет мой друг в психушке — живет на тему космодрома. Отныне каждый акт дефекации (иль мастурбации) его — не лапидарный факт, но — отправление героев новых в космос. Пусть улыбается Гагарин сувенирно — уж он бы юмор жизни оценил. Карлаг опять же — где-то слева. Там Галич заспивал свое "там-там" про Магадан... А косточки промерзшие его лежат давно, где теплые Парижы... Я рьяно жму на газ, я убиваю новые страницы — да только толку что — окурка беломорины его не стоят наши псевдо-рок'н'роллы.
        А я лечу туда, откуда прибыл. На юго на восток, где камни да песок, где вечная да милая меланхолично курит сигарету у окна, раздумывая, крутит спичку в ухе, и ждет, чего-то ждет (апатично, протяжно):
       — Родить, что ли...(пауза, обдумывание)
      Продолжая ковырять спичкой в ухе и глядеть на дерущихся на ветке индийских скворцов (громко, на всю квартиру):
       — Слышь?.. А может, мне родить?.. А?..
        Не получив ответа, входя в гостиную:
       — Я говорю, может мне родить?.. А?.. Хочешь, рожу тебе дочку?.. Или, нет, — лучше я рожу тебе сына... Скажи, хочешь сынулю?.. Он будет такой маленький, толстенький, с круглыми щечками, будет подходить к тебе и важно так говорить: "Па-а-па..." ... Я не хотела тебе говорить, — ты знаешь, я уже кое-что из детского прикупаю... Распашонки, памперсы... Хочешь, чтобы у тебя был сын? Сынулю хочешь? Хочешь, я рожу тебе сына? Скажи, хочешь? Ты слышишь? Послушай, давай я рожу тебе ребенка, а? Я так хочу родить тебе ребенка... Ты слышишь? Я хочу ребенка!..
        В настающем беззвучии просыпается тихая дробь дождичка летнего слабенького нежного за двойной бронею плотно прикрытых окон. Шлепанцы прошлепывают тяжко в кухню — к покоробленным от дряхлости вещам-отшельникам, ее обитателям — к обугленной плите, к замшелой ванне, к полупрозрачным закопченным шторам. Скворцы уже не сидят на ветке, которой дерево скребется в не мытое живой рукой полсотни с лишним лет окно, скребется с безразличною надеждой, что откроют...

"Пращщяй, абман чужых сталиц
И смерьть таскливая пра-авинцый..."

        ...В гостиной стоит сухой треск разрываемой бумаги — все еще свежие письма уже отошедших времен, пикниковые фотографии давно уже рассыпавшихся компаний, дружб, влюбленностей, пьяненько-раднехоньких, стихи и записи на разнокалиберных бумажках.
        Сотворив паузу, дождь начинает цокать по стеклам чуть смелее. С кухни доносится визг отворяемой духовки, затем — уютные посудные звуки, стоны водопроводных кишок и ливневый плеск в мойке. И еще — чуть слышное пение — несвязная наивная мелодия с нехитрой гармонией. Так поют обычно дети за игрой или рисованием. 19 лет — старость Лолиты.
      — Ты не смотри, что мне ещё нет двадцати. Я ощущаю себя сорокалетней.
      Что сегодня на ужин? Мясо в горшочках, салат из помидоров со сметаной, шампанское вино, гигантский букет сочащихся свежестью свадебных роз, две свечи — и нам этого достаточно. Это — внешние атрибуты вечера в уединенной, исключившей полыхающую снаружи войну, квартире с опущенными шторами и приятным ночным сквознячком, разносящим по потрескивающим в сумраке пыльным углам струйки музыки, вечно ускользающей от нашего внимания, поскольку мы заняты друг другом, и ничем иным. John Lennon. Все вокруг, все предметы обихода нескольких последних недель, и самые основные из них, как то: гигантское ложе площадью пять квадратных метров, устланное душистым тещиным бельем в гениальный цветочек (о, эти махровые простыни!); а также двуспальная ванна "Наташа", свободно вмещающая пол-Комсомольского озера и счастливо плещущихся в ней любовников; не говоря уже о полосатом приданом диване в гостиной, прожженном уже сигаретами в нескольких местах и запачканном пеплом, отмеченном парой кофейных пятен.
        Именно здесь под деликатное погуживание тайных пружин затеваются невинные игры, которым предстоит неминуемое продолжение в спальне с последующим развитием в чарующее и повергающее в нежно-яростный транс безвременное мистическое путешествие вдвоем в стратосферу Вечного Счастья; и грех не упомянуть о газовой плите "Марина", чья функция — поддерживать огонь семейного очага и без устали потчевать хозяев горячим питьем и яствами, которых настоятельно требует ненасытно горящая плоть...
        В общем, все это романтическое оборудование, вдохновленное эманациями медового месяца двух чудесных светящихся существ, начинает казаться таковым лишь по преодолении многих килопарсеков и мегатаймов, вдали от спокинутого Центра Мира, в студеных волнах глубоко разжиженного вакуума. И лишь тогда, когда гимн протоплазмы с сожаленьем отзвучал, холодный ум Убийцы Чувств с маниакальным смакованьем наделяет весь прежний антураж конфабуляторски-бутафорскими значеньями, сигналами и знаками, пытаясь воссоздать посредством геодезоумопостроений былую стать плюющегося пламенем вулкана. Да-да, есть некий скрытый смысл и в должности таксидерьмиста!

        Чтобы плавно вести самолет, пилот должен быть одинок. Настоящие мужчины не танцуют, сказал прогрессивный американский писатель Норман Мейлер. Это вам не какой-нибудь там шебутной и без вина пьяный Вася Розанов, друг сердечный, таракан запечный. Норик сёк поляну. Мой 5-летний 3-родный брат сказал, что хочет стать Штирлицем. Из паренька выйдет толк. Хотя, у вменяемого читателя может возникнуть законное недоумение: да что за Система нам такая Солнечная досталась? Неужели нельзя в ней обойтись без пресловутых шпионов в майорском звании? Можно, скажет вам серьёзный учёный. Но не следует забывать, заметит он, строго глядя поверх очков с перебинтованной дужкой, что стукачество, шпионство и уж тем более майорство — суть непременные качества человека как млекопитающего. Будь как-нибудь по-другому, Дьяволу нечего было бы делать на нашей жлобской планете.

 

ТРИХОМОНИАЗ В ДЕЙСТВИИ

        Не так давно у меня возникла мысль перестать глядеть в глаза терзаемой Правде, и, оставив общественную науку и прочие изящные искусства типа литературы или там рокенрола, всерьёз заняться нужным, конкретным и полезным делом, а именно — выращиванием разнообразных живых растений-доноров кислорода, которого так сейчас недостаёт лёгким нашей планеты. По-видимому, даёт о себе знать крестьянское происхождение. Я устал от компьютера, от бессмысленного капиталистического труда и синтетической импортной пищи, отравленной бессердечными ЦРУшниками по заданию Вашингтона. Мой старший браток Лев Николаевич Толстой меня бы понял в ночь его удачного бегства из графской усадьбы. А в последнее время меня особенно назойливо донимают террористы из Internet`a. Адрес моего E-mail`a им сообщают, видимо, какие-то злонамеренные граждане, а, возможно, даже инопланетяне, заваривающие крутую кашу надвигающейся глобальной катастрофы, с целью возбудить общественное мнение. Последнее, что выползло из моего принтера, подобно глисте-аскариде на весеннее солнышко:

Из призывов ЦК Юпитерианской Содомической Ортодоксальной Церкви
и ее Генерального секретаря Трихомона XVIII Бледноглаза
к 10.000.000.000-летию со дня основания Солнечной Системы:

        «Во благо всех живых существ! Свах! Свах!! Свах!!! Изучать трансцендентную науку настоящим образом! Даёшь всеобщую неграмотность как залог возрождения интереса к литературе и гуманитарным наукам! Мы-таки придем к победе преданного служения! Или нет?! Строгой тапасьей и молитвенным марафоном ударим по буржуазно-атеистической похоти, стяжательству и карьеризму! Киртанить, киртанить, киртанить и еще раз киртанить! Уринотерапия — норма жизни! Крайние формы аскетизма и научное голодание — в массы! Трансцендентальной медитации — время, а потехе — час! Воздержание спасёт мир! Не желаем быть больше грихастхами — быть лесными хотим ванапрастхами! Бхакты всех ашрамов, соединяйтесь! С Маха-мантрой — по жизни!

КОНЦУ СВЕТА — ДОСТОЙНУЮ ВСТРЕЧУ!

        РАЗВИВАЙТЕ, УКРЕПЛЯЙТЕ И УСУГУБЛЯЙТЕ КОЛХОЗНУЮ СЕТЬ INTERNET — СРЕДСТВО ГЛОБАЛЬНОГО ОДУРМАНИВАНИЯ МАСС, ТОТАЛЬНОГО КОНТРОЛЯ СПЕЦСЛУЖБ, ПРЕДТЕЧУ ВСЕМИРНОГО БЕЗБОЖНОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА ЗЕМЛИ ПОД ЭГИДОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ — ПОСЛУШНОГО ПРОВОДНИКА АГРЕССИВНОЙ ПОЛИТИКИ АМЕРИКАНСКОГО ОЛИГАРХИЧЕСКОГО ИМПЕРИАЛИЗМА, СИОНИЗМА, ФАШИЗМА, А ТАКЖЕ КРИМИНАЛЬНОГО И РЕЛИГИОЗНОГО ТЕРРОРИЗМА! ВСЕМЕРНО СПОСОБСТВУЙТЕ ВОЗНИКНОВЕНИЮ ПРЕДПОСЫЛОК ДЛЯ ОПЕРАТИВНОГО НИСХОЖДЕНИЯ НА НАШУ ПЛАНЕТУ ВЕРХОВНОГО БОЖЕСТВА ДЛЯ ИСКОРЕНЕНИЯ СКВЕРНЫ И СУРОВОГО, НО ГУМАННОГО НАКАЗАНИЯ ВОИНСТВУЮЩИХ АТЕИСТОВ, ВУЛЬГАРНЫХ МАТЕРИАЛИСТОВ, А ТАКЖЕ РЕНЕГАТОВ И ПЕРЕРОЖДЕНЦЕВ ! ДУШИ, ПОЛУЧИВШИЕ ВОПЛОЩЕНИЕ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ТЕЛЕ, ПОМНИТЕ — ТАКАЯ В ЖИЗНИ МАЗА БЫВАЕТ ТОЛЬКО РАЗ! НАША ЦЕЛЬ — МОКША (ПОЛНОЕ И ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ САНСАРЫ)! НАМ, ЧИСТЫМ БХАКТАМ, ВООРУЖЁННЫМ САМЫМ СОВЕРШЕННЫМ ВО ВСЕЛЕННОЙ НАУЧНЫМ ЗНАНИЕМ, НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ КРОМЕ СВОИХ ЦЕПЕЙ ПЕРЕРОЖДЕНИЙ! ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОЕ УЧЕНИЕ ИСТИННО, ПОТОМУ ЧТО ОНО ВЕРНО! УРА, ТОВАРИЩИ! ПОД ЗНАМЕНЕМ УПАНИШАД И ПУРАН ВПЕРЁД, К НОВЫМ ПОБЕДАМ НАД СОБОЙ! ТРАНСЦЕНДЕНТАЛИСТЫ-СТАХАНОВЦЫ! АКТИВНЕЕ ВКЛЮЧАЙТЕСЬ В РЕЛИГИОЗНОЕ СОРЕВНОВАНИЕ ЗА ПРАВО СКОРЕЙШЕГО ПРИПАДЕНИЯ К ЛОТОСНЫМ СТОПАМ! ДАЁШЬ КОНЕЦ СВЕТА! ДАЁШЬ СЕМЬ В ПЯТЬ, ПЯТЬ В ТРИ И ДВА В ОДНОМ! ИМИДЖ — НИЧТО, ЖАЖДА ВЫСШЕГО ЗНАНИЯ — ВСЁ! ПОДДЕРЖИМ ЭСХАТОЛОГИЧЕСКИЕ ОЖИДАНИЯ БЕДСТВУЮЩИХ МАСС! ПРИЗРАК БРОДИТ ПО ЕВРАЗИИ — ПРИЗРАК ШАМБАЛИЗМА! ИЗ ВСЕХ ИСКУССТВ ВАЖНЕЙШИМ ДЛЯ НАС ЯВЛЯЕТСЯ ИСКУССТВО ЧИСТОГО БЕСПРИМЕСНОГО СЛУЖЕНИЯ ГОСПОДУ!

ОМ МА НИ ПАД МЕ ХУМ ХРИ!»

 

 

ФИШКИ НЕ ЗАКОЦАНЫ ( TO BE CONTINUED )

редакция 9.1.01 5:40 A1/P1

 

 

 

O Игорь Баронов 2000 RUSSIA, PENZA.   Права зарегистрированы. Об авторе и его творчестве см. в Интернете: www.penza.com.ru/rubtsov а также www.listen.at/livesound. Пишите письма: oldjohn@mail.ru

 

 

printed by Our Galaxy Publishers™
E-mail: oldjohn@mail.ru

ДЕБИЛОМ БЫТЬ УЖЕ НЕМОДНО! ЧИТАЙ КЛАССИКУ!

в Читальню