ИГОРЬ БАРОНОВ

 

МЫШКИНЫ СЛЁЗКИ

Vol.2

(including Vol.1)

ностальгическое эссе

(The Mind Мasturbations)

С трансцендентальным предпосланием и псевдонаучными примечаниями духовного наставника Дедушки Джона, Белого Лебедя Духовных Водоемов Годена До: (в миру — Ильяса Мингазовича Бутяшина), сделавшего это по беспричинной милости и совершенно бесплатно, в силу его следования по духовному пути бхакти.

 

 

 

 

ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОЕ ПРЕДПОСЛАНИЕ БЕЛОГО ЛЕБЕДЯ ГОДЕН ДО:

 

Все дни мои аз есмь гандхарва, летописец и певец Господа. Го — корова. С(свах) — свет, святость. Поди — пади — шаги, стопы. Господь есть Его лотосные стопы — то, чего можем мы достичь преданным служением. Я горд тем, что принадлежу славной братии гандхарвов. Быть лунным плеском Великой Реки так славно. Сочинение (соучастие) стихов и исполнение музыки происходит на самой границе материальности. И в этом действии уже гораздо меньше материального, нежели запредельного, космического. Великая Река — вам слышатся ли в этих словах Воля и Речь? Дни — в звоне деяний, дни длящиеся в долинах. А ночь — ноты, ню, нуар, нот чистота. Днем — дное, двое, а ночь — ное, одиное, одиночь, ночь от ноля ном —one, а день — двайта, вдвое, вдовая двоичность, знаемая номинально ноуменами. Днем — дым огня Агни. Огон — огонь огоняет. Не окружает — в кружении ведь (ведомо) спиральное (спиритуальное) движение (действие, dei — присущее Богу). Го — Господь, Огоняет Себя Он. Он — в Нем Огонь. Вечный Огон, а нас, влюбленных, согревает умягченный, утлененный мягким знаком. Земной, смиренный Огонь. Огонь — в центре. Скажи "Огню" — падежный ракурс, new point of vew перевернет всю Вселенную. Осторожнее с падежами! Те языки, где слова более подвижны формой, то есть менее материальны, — грандиозное оружие, от неумелого владения которым несладко приходится самим оруженосцам. Будущий язык мира безусловно тот, которым я говорю тебе об этом. Верней, он станет основой языка брахманов с крыльями бабочек и стрекоз, вобрав в себя многомиллиардное богатство слов от иных наречий. Ибо он таит в себе божественное совершенство, и благость, и радость неизмеримую. Английской латынью пусть говорят о пустяках материальных кармические люди-mlechchha. А мы пойдем учить и создавать наш русский-и-санскрит. Как пчелы пробуют свой мед, не удивляясь, отчего так сладок он. Потрясающие открытия ожидают нас (верней, мы их Го-товим). Революция в восприятии, которую сотворили с Божьей помощью The Beatles, лишь малое звенцо в цепи откровений, данных нам по беспричинной милости Господа. Все будущее уже здесь. Слова — они трепещут на устах как лепестки на глади водной. Вот-вот, гляди, сорвутся. Всегда, всегда го-товы в вечность улететь. И растворить ее. Се сон. Ом рам! Лети ж, гандхарва!

 

ПОСВЯЩЕНИЕ

 

"Happiness is the warm gun..."
("Счастье — это тёплый пистолет")

(John Lennon)


"Самое трудное в работе разведчика — приходится
пить водку с фашистской сволочью, товарищи."

(Из книги "До хрена никелю")

 

        Я посвящаю эту книжку Господу а также одной из его молекул — моему другу Роману Зотову, который завершил свой земной путь в ночь с 10 на 11 января 2000 года в бетонных дебрях города Душанбе. За три с небольшим года нашего земного общения мы успели крепко подружиться, записать несколько альбомов песен, рассориться и навеки расстаться. Я не рассчитывал на то, что эти записки, которые написаны в состоянии ужасной депрессии и полной изолированности от людей, когда-либо увидят свет. Это, по сути, дневниковые записи, клочковатые опыты сочинения прозы, наброски стихов и песен, размышления на бумаге, анекдоты и эпизоды из жизни вольных музыкантов, родившиеся в процессе наших совместных занятий рокенроллом в составе группы "Звуковая Артель" в фантасмагорическом городе Душанбе. Но трагическая смерть Ромы 10 января 2000 года убедила меня в решении издать книжку. Не тешу себя мыслью о том, что она будет интересна всем. И иллюзий относительно ее художественной ценности у меня нет. Но это, быть может, то немногое, что останется на память об этом уникальном (а скажите, кто из нас не считает себя таковым?) человеке и музыканте. И, слава Богу, есть люди, которые прочтут "слезки" с понятием. Возможно, мне удалось уловить гамму настроений, которыми жила вся звуковая наша артелька в короткие те месяцы, которые всем нам казались ужасными. Мы — поколение ребят и девчат, родившихся в 60-70-е годы. Начало нашей молодости и расцвет творчества пришлись на время заката великой империи под названием СССР. Исчезла страна, в которой мы собирались долго и счастливо, "на полную катушку" жить. Нам, представителям русскоязычной диаспоры Таджикистана, выпало родиться на задворках империи. Мы были свидетелями и пассивными участниками Гражданской войны в этой маленькой мусульманской стране. Слава Господу, никто из моих друзей не пострадал во время самых кровавых событий, происходивших в Душанбе. Может быть, потому, что мы занимались любимым делом — играли рок-н-ролл. И Ангелы Смерти прошелестели своими жестяными плоскостями мимо нас. Романтическое это время, а с ним — наша юность, исполненная наивных заблуждений и великих открытий, канули в Небытие. Вся наша тусовка рассеялась по лику Земли. Тот, кто сумел приспособиться к жизни в постсоветском квазиисламском государстве, остался в Душанбе. Кто-то эмигрировал в Россию либо в более приспособленную к существованию прочую заграницу вплоть до США и стран Южной Америки. А кто-то отправился значительно дальше — на небо и звезды. Мне выпала Россия. И жаль было расставаться с памятью. Ведь никуда не денутся с душанбинского кладбища (описание которого само достойно толстого романа) могилы наших предков — тех, кто одно, два, а то и четыре поколения назад пришел в Среднюю Азию из России, чтобы жить здесь, не изменяя вере своих отцов. Они были классные ребята, наши предки-землепроходцы. Да, не удалось им превозмочь те темные демонические силы, что довлеют над судьбой Азии (да и прочих частей белого света). Видимо, потому, что сами были недостаточно просветленными в массе своей. Но зато построили чудесный (по творческой энергетике — особенно) город. И, впитав лучшие соки этой прекрасной в климатическом отношении земли, расплодили племя красивых, здоровых, необычайно деятельных и привычных к любви и свободе людей. Самоназвание племени — душанбинцы. Этническое происхождение роли не играет. Суть — вечные эмигранты, беженцы, безродные космополиты, граждане Вселенной. Птицы небесные. Гандхарвы. "Мало нас, но мы на крыльях..." Войны, а с ними заодно незаконные вооружённые бандформирования под названием "государства" исчезнут, когда своей родиной люди станут считать всю планету. Yes, I`аm dreamer! "Открытое общество"? Идея прекрасна, как все бумажные намерения. Дай то Бог. Дай то Бог. Не-делание сегодня важнее забот об укреплении армии.
        Кто-то назвал Землю большой кучей навоза. В определенном смысле, так оно и есть. Но не самое ли гнусное невежество — попытка разделить эту кучу на "лучшие" и "худшие" участки?
       Мне повезло родиться в одном из источников будущей всемирной цивилизации — в небольшом, но великом городе Душанбе (откуда рукой подать до священной земли Индии) и играть в трансцендентальной группе "Звуковая Артель". И было бы странно, если бы в своих нынешних писчебумажных занятиях я не коснулся совсем еще недавнего, почти осязаемого прошлого. Да какое это, к Богу, прошлое? Ведь это было самое счастливое для всех нас время. Году в 91-ом я как-то сказал моему другу (а также — аранжировщику и бас-гитаристу упомянутой группы) Роману Зотову, что в старости непременно напишу мемуары, которые будут называться "Мышкины слезки". Так что книжка трансцендентно существовала уже тогда. Хотя, по первоначальному плану, это должны были быть мемуары обитающего где-нибудь на Гавайях рок-кумира-миллионера, на отдыхе после успешного скончания звездной карьеры. Но, Слава Богу, существует на свете иронический взгляд на вещи. Иначе бы я застрелился в самом начале сознательной жизни, т.е. примерно в 4-хлетнем возрасте. Или — в феврале 1990. Я уже тогда приблизительно понял, к чему дело идет. А дело шло к почти фатальной необходимости учить дьявольски неудобный для русскоговорящего английский язык и перенимать ментально-прикидные ужимки у заезжих квазиамериканцев азиатского либо европейского происхождений. В чем часть наших друзей весьма преуспела. И слава Богу!
        В нашем совместном с Романом путешествии из Пензы в Питер "к Шевчуку" (осенью 92-го) мы травили всем встречным россиянам забавные байки, представляя их как "главы из "Мышкиных слезок"". Это была литературная игра, и Рома с удовольствием исполнял роль вдохновенного "сказителя", заражая всех окружающих весельем и любовью к жизни. Расказчик он был отменный. И этим талантом он был готов бескорыстно делиться со всеми людьми. А писать пришлось мне. Литературное воплощение "слезок" совершенно непохоже на нашу с Ромой устную версию. И здесь нет монологов Романа. На бумаге забавные анекдоты превратились в некое подобие short story, приправленных изрядной дозой сарказма и где-то даже трагизма. Видимо, мне на самом деле было хреново от нашей размолвки. Которая разрешилась свинцовым цилиндриком, пробившим буйную голову друга. Последние несколько лет я изучал жизнь на планах, отличных от нашего видимого земного. По этой причине весьма уже далек от неких карьерно-литературных амбиций. И мне очень просто нашлепывать буковки на клавиатуре домашнего РС, не заботясь особо о всяческих редакторских фишках. Так, я совершенно не позаботился об удобочитаемости текста, не старался завлечь читателя какой-то там особенной интригой или эпатирующими описаниями. Вероятно, это хорошо. По крайней мере, искренне. Чего трудно было бы достичь при материальной заинтересованности. Ни сети вины, ни дань сентиментальности не играют здесь никакой роли, поскольку упомянутые комплексы отсутствуют либо произвольно растворены в визуальной архитектонике текстовок в силу их детерминированной обусловленности служить ноуменами (в онтологическом смысле), наряду с псевдосамозначимыми по своей семантике тигрообразными пролонгациями суффиксальных наворотов. Стало быть, нет моей вины в том, что вам всю дорогу не удастся выпутаться из самообмана ментально-спекулятивных блужданий по когтисто-когнитивным дебрям пропедевтико-фразеологических анормалий сенсологических подтекстовых институалий предполагаемой к прочтению эпистоли, виндец на хуй бля. Так, например, мельком рассказывая о покойной бабушке, которую люблю, я делаю это отнюдь не в восторженном тоне. Так же и обо всем остальном. Ибо заблуждение и самообман допустимы лишь в смысле перехвала, а не недохвалительности. О Романе Зотове здесь сказано совсем немногое, почти ничего. И — отнюдь не всегда самое лестное. Но я знаю, что он знает, что мы оба знаем, что я любил его все годы нашей разлуки. И продолжаю любить по-прежнему. Иначе не было бы теперь для меня столь болезненным ощущение его отсутствия на этой планете. Вместе с ним ушла моя зыбкая, в основном, инстинктивная надежда на возможность человека противостоять течению времени. Как поется в народной песне, «твой сын не такой, что был вчера...» . Мое чувство к другу взаимно, в чем я убедился, встретив его недавно на тонком плане. Еще при жизни Романа я имел основания полагать, что после искупительной смерти ему уготована высокая роль в Небесной иерархии. Я счастлив, что интуиция меня не подвела. И музыка «Звуковой Артели» продолжает созидаться и жить в том мире, где любой звук служит извечно юной идеей, материалом для сотворения новых миров.

Автор. 15 мая 2000 года. Пенза

        P.S. Аутентичный оригинал рукописи Первого тома "Мышьих слез" (который был начат еще в Душанбе) утрачен в Москве осенью 1995 года, куда автор непонятно зачем ездил. Видимо, главным смыслом поездки была пропажа рукописи. О чем автор отнюдь не сожалеет. От рукописи остались машинописные фрагменты, которые приведены здесь. Полагаю, они будут полезны всем ученым-артелеведам в качестве документального материала. По-видимому, начало "слезкам" было положено не ранее осени 1991 года, после завершения бурной фазы романа Дедушки Джона с Белой Чайкой. Именно к ней обращает слегка разочарованный в приморских птицах автор свои исполненные укоризны строки.
        P.P.S. Все примечания, комментарии, уточнения и ключи для Тranscendental Мeditation (TM), сделанные автором и Учителем Шри Годен До в процессе работы над книгой, напечатаны к у р с и в о м.

 

СОДЕРЖАНИЕ:

ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОЕ ПРЕДПОСЛАНИЕ 00.ПОСВЯЩЕНИЕ СОДЕРЖАНИЕ 1.ТЫ СТОИШЬ МНОГИХ СЛОВ 2.ДЖОН УХОДИТ В ГОРЫ. ИЗ-ЗА ТЕБЯ 3.АХ, БЫТЬ БЫ ТОБОЮ ВСЕГДА 4.СТАРИНА БОБ РЕШИЛ ПОЕХАТЬ СО МНОЮ 5.ПЕСНИ ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ 6.МЫ ЕДЕМ В СЕРДЦЕ УРАГАНА 7.ДУРАЦКИЙ СОН 8.ПРОЩАЙ, СУМАСШЕДШИЙ ПОНЕДЕЛЬНИК 9.КАК МЫ ИСЧЕЗЛИ 10.ИЗ ПУТЕВОДИТЕЛЯ 11.БАНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ 12.ВО СНЕ МЫ СПУСКАЛИСЬ ПОД ГОРУ 13.НИЧЕГО КРОМЕ РАДОСТИ 78.ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ 79.ВЕРНЫМ КУРСОМ 81.КОНЕЦ "ЗВУКОВЫЯ АРТЕЛИ" 82.МЕМУАРЫ ГАНДХАРВЫ 83.О СУЩНОСТНОСТИ ЛИТЕРАТУРЫ 84.САПОГ КАК ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ ДРУГ 85.РАССУЖДИЗМЫ О СЧАСТЬИ 86.РУБАИ 87.ФИОЛЕТОВАЯ ЛУНА 88.ИЗДЕРЖКИ АЛКОГОЛИЗМА 89.ПОЭТ В КАЧЕСТВЕ ПИРОМАНА 90.ПТИЧЬЯ ЛЮБОВЬ 91.АЛОЭ КАК СИМВОЛ БЛЯДСТВА 92.ФИЛОСОФСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ 93.НА КРУГИ СВОЯ 94.КАК МЫ ЕХАЛИ 95.РАДОСТИ АЛКОГОЛИЗМА 96.СМЫСЛ 97.SENTIMENTALISSIMO 98.РЕФЛЕКСИЯ 99.САМОСУД 100."ОБИДКИ" 101.ИЗМЕНЫ 102.СПАНИЕЛЬ НА ПАМЯТЬ 103.УТРО ХОТТАБЫЧА

104.OH, MY SWEET QUEEN ANNE! 105.THE END 106.ОДИНОЧЕСТВО ПИЛОТА 107.НЕБА НЕМОЙ ВОСТОРГ 108.БОРТ ЗАНЯЛ КОРИДОР 109.ОДА ХОТТАБЫЧУ 110.ИСКУШЕНИЕ ОТЦА СЕРГИЯ 111.ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ РОМАНА ЗОТОВА 112.ПАСХА 113.КЛИТОР ВСЕЛЕННОЙ 114.ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. "ЧТО ДЕЛАТЬ?" 115.В МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ 116.ЛИТЕРАТУРЩИНА 117.ДУМКИ ИСПАНСКОГО ЛЕТЧИКА 118.СТИХОТВОРЕНИЕ №2 ДЛЯ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА 119.ВЕЧНЫЙ МАЙОР 120.КАЙД И САБИНА 121.ГЛАВА ИЗ КНИГИ "МЫШКИНЫ СЛЁЗКИ" 122.БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ НОМЕР ОДИН 123.ЛЕГЕНДА О ЛЕОНАРДО 124.ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕНЗАСА В ДУШАНБЕ 125.ЕВОНОГО ИХ ДАЙ ИМ ИХ ЕГО 126.ИЛИАДА ПИЛОТСТВУЮЩИХ 127.ЗАПИСКИ НАЧАЛЬНИКА ГАЛАКТИКИ 128.Я БУДУ ПОМНИТЬ ТОТ ОРГАЗМ НА БЕРЕГУ КАФИРНИГАНА 129.ДЕТСТВО В ВОЛОГДЕ 130.ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ХОТТАБЫЧА 131.НОЧЬ НАД ТУРКЕСТАНОМ 132.КЭПТЕН МАРВЕЛ 133.ЗАПИСКИ НОЧНОГО СТОРОЖА 134.КИТ КАЙД 135.ФЕВРАЛЬ 136.СЛАДЕНЬКАЯ НАТАШЕЧКА 137.DIE KURZE ERZAHLUNG 138.HURRY LUCK WEIGHT 139.ПЕТЕРБУРГ, 1994. ТРЕТИЙ СОН ИГОРЯ ВАЛЕРЬЕВИЧА 140.ЭПИКРИЗ 141.ЛЕТИМ ТУДА, ГДЕ НИКОГДА... ТРИХОМОНИАЗ В ДЕЙСТВИИ

Киту Кайду, адмиралу Памирского флота

 

МЫШКИНЫ СЛЁЗКИ. Vol.1

 

"Отольются кошке мышкины слезки"

(Пословица и поговорка)

 

1. ТЫ СТОИШЬ МНОГИХ СЛОВ

        Рассказать тебе сказочку?
        Так обычно говорила ты, укладывая меня бай-бай. Правда, не припомню ни единого сюжета. Значит, сказок ты не рассказывала. Врала.
        Я написал цифру 1 авторучкой (твой кипсэйк) на тетрадном листке. Передо мной твоя фотография. Кокетливо обнаженное плечико и премилая улыбочка в интерьере ванной комнаты.

В час когда Земля садится с плачем на биде
Смыть с себя следы самца-бульдозера

        Буду считать, что ты улыбаешься мне. И буду писать, считая, что пишу для тебя.
        Что может быть безобразнее засохших брызг шампанского на высоком потолке моего Ангара на легендарном Пятикрестке в центре Ебнашуда? Один mnt за пять mnt, по выражению Даниила Хармса. Старший научный сотрудник «Звуковой Артели» Роман Зотов, увидев эти пятна на потолке, сказал: «Гляди, Хоттабыч, как высоко Дедушка Джон вафли пускает!»
        А фотография потому, что ты никогда... Мы жили жизнью живого мяса.
        Моя любовь, моя гитара вздыхает серыми боками. Гигантский как бульдозер магнитофон студийный скрипит суставами своими. И овулят луны сочится сквозь металлическую сеть окна (защита от помех магнитных). Один живу. И слава Богу!

"Рассказать тебе сказочку?"
Так говоришь мне ты
С собой укладывая спать.
Сюжет всех этих сказок одинаков
Меняется лишь облик твой телесный
Да имя иногда
Но ты — все та же ТЫ

Не так ли я меняю имена
Размеры, технологии и стили
Моих стихов и песен и картин
В тщете достичь разнообразия сюжетов?
Но ты — все та же ТЫ

— Ниже... ниже... еще ниже...

Прохладная ноябрьская ночь
На безымянном склоне Кухистана
Вдвоем на крыше под милльярдом звезд
Тьма светится, когда я ощущаю
Как окончательно увяз в тебе

Друг в друге тонем, порождая нечто:
Ноктюрн из влажных полуслышных звуков
Из шепота
Из ветра
Капель
Стонов
Стремительно срывающихся звезд...

Не это ли апофеоз всего
Что я в бесстрастии пытаюсь воссоздать
Когда сижу один
Обняв увы неженский бок гитары?
Как просто и как сложно угадать
Тональность поля лунного, в котором
Беззвучно прорастают мхи
И песни.

 

2. ДЖОН УХОДИТ В ГОРЫ. ИЗ-ЗА ТЕБЯ

        Грузовичок с лязгом и скрежетом преодолевает 7-ой километр Северного шоссе. Вначале дорога змеится по склонам "зелёнки", затем уводит в теснину тор. Мимо проползают низкие глиняные дома, составляющие одно общее с глиняными же заборами-дувалами. Ряды тополей и чинар. Справа параллельно шоссе — канал с купоросно голубой водой, под крутым откосом — бурлит каменистая речка. Пейзаж таит в себе некую Божественную иронию, как любой райский пейзаж. Близость Индии и Шамбалы ощущается. Россию и тундру с тайгой творил старый и усталый, разочарованный Бог. Таджикистан сотворил юный сумасброд-романтик.
        Good bye, Monday-city!
        Я еду в горы на заработки. Особого желания скитаться по ущельям воюющей страны Джуджей и Маджуджей не испытываю — впереди полная неизвестность, быть может, смерть, хотя я не верю ей.
        Но с некоторых пор мне безразлична собственная судьба. Точнее, я стал фаталистом. Это очень правдивая жизненная позиция. Фатализм суть реализм. Ощущая себя абсолютно счастливым человеком, я продолжаю врать по привычке общения с другими людьми. Человек, у которого нет претензий ни к чему и ни к кому на свете, обречён на абсолютную изоляцию в очереди за мясомолочными продуктами. Ты становишься интересен окружающим, когда начинаешь гнать ахинею, типа нижеследующей:
        ... Будь что будет, а ДЕНЬГИ нужны. Пытаюсь исправить ОШИБКИ ЮНОШЕСКОГО ИДЕАЛИЗМА. Ведь мне уже почти 30. Вот ЗАРАБОТАЮ ДЕНЬЖАТ, уеду отсюда далеко-далеко, куда нибудь в Россию. И — ЗАЖИВУ КАК ВСЕ. ЖЕНЮСЬ, наверное. Пора бы уже и ДЕТЕЙ иметь. НЕ ВЕК ЖЕ БОБЫЛЁМ...
        Мои слова — слова скушного персонажа поучительной повести о том, как не надо жить.
        Допустим, что это игра — игра в бессилие как способ отдыха от утомительного оптимизма посреди неисчислимого множества нескончаемых интересных дел. Потуги изобразить грусть, апатию и ностальгию там, где их не существует.

        Моя умная сестрёнка Аля, напару с которой мы изображали в тусовке романтичных особ, взыскующих большого и светлого чувства, как-то раз, когда мы были одни, спросила меня:
— Скажи мне честно, тебе по-настоящему нужен кто-нибудь?
— Нет, — ответил я не задумываясь.
— Знаешь, мне — тоже. Боже, какой это кайф — одиночество!

        ... Всё утешение — баранка древнего грузовика (столь древнего, что его руль из чёрной растрескавшейся пластмассы кажется сделанным из бивня какого-нибудь доисторического ящера) да пачка сигарет с фильтром ( любимых — болгарских) да мысль о том, как славно бывает в середине апреля в этих лубочных местах — ещё не жарко, и всё кругом в цветении.
        Позади, в Городе, с его прошлым, с его полузабытым прошлым остались все разнообразные друзья-подружки, все глупые никчемные проблемы, вся скучная тысяча мелочей неправедного городского быта.
        Следует отдохнуть от всего этого. От людей. Люди, люди, вы представить себе не можете, как тяжело с вами жить! Высоко в горах вдруг приходит сожаление о том, что все прошлые годы ты провёл не здесь, в чистом пространстве, а в гнусных человеческих резервациях, именуемых городами.

        —Би-бииип! — сигналю ползущему впереди трактору с подозрительно болтающимся из стороны в сторону прицепом, сверх меры гружёным брикетами силоса. В ущелье, в котором индийская конопля является неотъемлемой частью биоценоза, любой механизатор считает своим долгом с утра выкуривать солидных размеров "трубку мира", начинённую чудодейственным зельем. Не оттого ли дно ущелья сплошь усеяно скелетами самоходных механизмов — от мотороллера "Муравей" до дизельного автокрана? Медленно обхожу трактор почти впритык на узкой полоске шоссе, и замечаю проплывающий мимо верстовой столбик с цифрой "10".
        За новым поворотом раскрываются объятья широкого ущелья. Дорога становится заметно круче, а воздух — чище и холоднее. Внизу, под обрывом, в мелкой и узкой, но бурливой реке с черепным стуком сшибаются скользкие блестящие валуны.
        Переключаюсь на третью скорость и прикуриваю новую сигарету от окурка только что докуренной. Неясная тревога покрывает меня подобно тени горы за очередным поворотом. Почему я не родился в одном из уютных этих кишлачков, что лепятся к склонам гор как гнёзда птицы "ласточка"? Тогда, вероятно, я стал бы 5001-ым великим таджикским поэтом.

 

 

3. АХ, БЫТЬ БЫ ТОБОЮ ВСЕГДА

        Самое неприятное — обо всём приходится рассказывать в прошедшем времени. Было и сплыло. Я любил тебя (или — свою любовь к тебе?) и больше всего на свете мне нравилось заниматься с тобой любовью. Я вечно жалею, что невозможно остановить время в момент ядерного взрыва. Чтобы быть вечно в тебе, быть тобою.

Но простокваша не стоит на месте
Любовь, увы — не марочный коньяк
И годы выдержки её не улучшают

        И поэтому мы с тобою родственники слова НИКОГДА. Слова, обозначающего один из пределов компетенции homo sapiens`a в окрестностях нашей родной Солнечной Системы...
        (фрагмент текста утрачен)
        ...менталитет населения дал о себе знать, как только ослаб кнут в руке Метрополии. Недавно эта страна, где горы составляют 97% всей территории, получила независимость и, как следствие, началась вооруженная борьба за власть и рынки между патриархальными родовыми и племенными кланами, переросшая во всеобщую гражданскую войну...
        Как бы по инерции, а также благодаря оставшемуся в Городе русскому гарнизону и российским пограничникам, охраняющим таджико-афганскую границу, русских пока ещё не режут в массовом порядке. Но это пока, поскольку тенденция к этому есть. Ясно, что вскоре многим колонистам, которые родились и жили здесь, считая эту страну своей родиной, придётся бросить свои дома, имущество, работу и — пропасть-уехать в Россию, близкую им по крови и языку. Близость эта обманчива. Россия — чужая и холодная для них, ибо никто их, этих "нежелательных людей", не ждёт в огромной, вечно нищей и вечно неустроенной стране... Для большинства отъезд означает смерть.
        ... В попытке оттянуть мучительный миг отъезда, я мечусь по изменившему мне городу и окрестностям, как осуждённый перед казнью, стремлюсь вволю надышаться сладким воздухом родины... Пускаюсь в замысловатые интриги с женщинами... Город, город, ты снабжал меня прекрасными женщинами и кормил самыми отборными яствами, благодарю тебя, о Город!.. Участвую в полуподпольных попойках и оргиях с наглухо зашторенными окнами, под звуки артиллерийской канонады... Старое, любимое, с детства знакомое дерево у нашего подъезда, почему ты молчишь, неужели тебе всё равно, ты забыло обнимавшего тебя в ночь февральской оттепели, а сколько раз я спал пьяный у твоих ног, зная, что ты надёжно остережёшь мой сон от злых сил... Подобно моим друзьям-музыкантам с менталитетом мушек-однодневок, сочиняю небывало весёлые и оптимистические песенки... Совокупляюсь с Мировым Божеством в клубах гашиша... Назначаю тебе свидание на крыше под миллиарднозвёздным небом... Радуюсь отсутствию конкуренции в местном литературном умирающем от военной лихорадки журнале — он готов печатать наши опусы в каждом номере!... Что вовсе не означает, что наши опусы гениальны... Скорее, наоборот... Пьяно рыдаю на могиле бабушки — как её оставишь здесь!.. Пишу ночами повесть о Лётчике Индивидуальных Небес... Хватаюсь за гитару как Геббельс за пистолет — вот панацея, вот спасение — рок-н-ролл... Голодаю и не стремлюсь к насыщению, избегая униженности многочасового стояния в очередях за хлебом... Мы давно не заглядывали друг другу в глаза, что там — страх, стыд? Ясно, что там — ничего хорошего... Пёс шелудивый с гноящимися глазами забрёл в наш дворик и без сил лёг рядом с моей любимой скамеечкой, где любил сидеть после полуночи с сигаретой один... В лунную ночь Дева-планета поёт мне музыку, а ветер с гор приносит на хвосте слова... Я дал псу кусок драгоценного белого хлеба, но он не стал есть... Пёс не скулил, лежал молча, в оцепенении... Ночью я проснулся, вспомнив о собаке... Вынес ему остатки варёного гороха на листе картона и воду в консервной банке из-под шпрот... Он не реагировал на моё приближение, видимо, спал... Я покурил и пошёл в свою квартиру... Уснуть не мог, пока не написал какую-то песню... Утром я вышел во двор, подошёл к скамье и увидел, что пёс мёртв...
        А когда-то мне хотелось, чтобы никого и ничего вокруг не было. Детское желание. Кроме тебя. А так ведь и бывало порою. Нет?
        И вот — НИКОГДА

 

4. СТАРИНА БОБ РЕШИЛ ПОЕХАТЬ СО МНОЮ

        Мало того, что я сочинитель. К тому же я еще и трус. Я побоялся отправиться в горы один. И взял с собой заложника. Он спит на сиденье рядом. Это мой приятель Борис — мальчишка лет двадцати. Мы недавно познакомились, и он считает меня своим старшим товарищем и в некотором роде учителем. Этим обстоятельством я бесстыдно воспользовался. Я рассчитал так, что он проснется в тот момент, когда пути назад уже не будет, и он не сможет удрать из машины и вернуться в город. Я вор и методы мои воровские: я растворил в его стакане таблетку воровского препарата клофелин, которым издавна пользуются половые воровки. Я хочу, чтобы он разделил со мною все страхи или радости (на последнее — надежда малая) предстоящего путешествия. Я хочу, чтобы он своим наличием поддерживал во мне стимул к действию. И, кроме того, в сложной моей профессии необходим напарник. Ведь я — шофер карусельной машины, вернее, передвижного аттракциона "русская карусель".
        Ты поняла, надеюсь, кем я стал?

Осознание всегда приходит, когда ты оказываешься один. Никто ничего тебе не говорит и не дёргает тебя за фалды скафандра. Ты слушаешь душу, которая во все остальные дни и ночи пытается до тебя дошептаться. Голос её тих как у ангела. Прислушайся к ее словам. Не бойся обращенности вовнутрь. Не-делание суть истинное добро. Душа говорит: вот, это именно то, чем нам с тобой нужно заниматься. Перед тем, как впасть в очередную медитацию, не забудь полить алоэ на своём окошке. Не затем ли Господь одарил тебя возможностью совершать открытия? Разве ты не слышишь — он приглашает тебя танцевать в кругу Его света! Брось ненужный хлам, в котором ты по инерции, свойственной млекопитающим, роешься. Не уподобляйся охотникам за желудями. Что толку в том, что ты регулярно бреешься и принимаешь душ? Разве можешь ты пахнуть лучше, чем пахнет собака в поле свободы? Почему ты боишься свободы? И зачем принимать санньясу — не то же ли это самое, чем ты занимался всегда, когда был в пути? Ом Рам! (Учитель Годен До:)

5. ПЕСНИ ОБЫДЕННОГО СОЗНАНИЯ

        При коммунистах жилось лучше. Это я знаю по себе. Я родился при коммунистах, вырос на их музыке, при них встретил тебя. Оргазмы при коммунистах были упоительнее и сочнее. А потом — когда коммунистов отстранили от власти — все пошло прахом. Начались войны, народ опустился, жизнь зачахла. Без них, мне кажется, и эрекция стала неполной. Да и любовь — уже не любовь. Коммунисты дороги мне исключительно тем, что вместе с ними я потерял тебя. Когда к власти над миром придут очередные любимцы народа, какой-нибудь мрачный фашистский режим, навряд ли вернется ко мне моя любимая. Видимо, к тому времени я перестану интересовать даже ее.

 

6. МЫ ЕДЕМ В СЕРДЦЕ УРАГАНА

        Пятнадцатый километр. Именно здесь, когда мы с Хоттабычем и его семьей брели в ущелье, опоздав на вечерний автобус, а я учил его сына ходить по земле ножками, нам встретился местный житель с добрым лицом, который сказал: не идите по дороге, обойдите кишлак по обочине, здесь не любят русских, вас могут обидеть.
        В баке прожорливого грузовика чуть поубавилось бензина. Часы подобрались к десяти. Отчего я так медленно еду, словно забыл выключить стояночный тормоз. Нет, не забыл. Это я торможу. Тормоз я сам.
        Дорога — сплошные повороты влево-вправо, ныряния и взлеты вверх-вниз, но асфальт безупречно гладок — по Северному шоссе ездят на свои шикарные дачи в ущельях сильные мира сего.
        Пятнадцатый километр — частые маленькие селения на склонах относительно невысоких гор, скорее, пригорков с мультипликационно яркой пестрой растительностью, мирно пасущиеся стада коров и овец с черными козлами-командирами, человечки тут и там вдоль обочин. Гуль-мулла Велимир Хлебников почувствовал свою беспомощность рассказать словами о путешествии в Иран. Русский язык почти уже превратился в санскрит, на нем хорошо тянется резина внутримозговых переживаний о строении загадочной русской души. Но как рассказать то, что я вижу из нагретой кабины задрипанного "газика"? Хай-вай, да, братан?
        Гостеприимно распахнутое рваное влагалище ущелья словно адский магнит утягивает нас внутрь — туда, где за грядами невысоких скал и горок виднеются уже самые подоблачные кручи, местами фиолетово-малиновые, местами покрытые снегом немыслимой белизны. Фисташка. На небо впереди страшно смотреть — там вокруг пиков закручиваются стремительно немыслимой формы спиралевидные тучи, кишмя кишащие маленькими злобными вихрями. Там заваривается крутая каша будущего урагана.
        Борька все еще спит. И долго еще пребудет у Морфея в руках — я насыпал ему клофелину в стакан сверх всякой меры. Утешаюсь мыслью о том, что коварство мое имело самые благие цели — я очень хотел, чтобы Боря поехал со мной, продышался от городского смога, перестал пить изо дня в день алкоголь, да и вообще — посмотрел горы. Говорю, и сам себе не верю. В чем дело? Что случилось?
        Видимо, это последнее наше лето в стране Джуджей-Маджуджей. Гражданская война подбирается к Мандэй-сити, в городе стало опасно жить. Среди коренного горного населения страны европейцы считаются пришлой расой, нежелательной здесь. Почти сто лет здесь была колония России. И Мандэй-сити был построен в начале века руками иноземных строителей и солдат. Они принесли в этот "Аллахом забытый" край достижения европейской культуры и цивилизации. На смену допотопным кремневым ружьям пришел автомат имени Калашникова. Он стал главным оружием местной истории. О причинах войн догадался еще в прошлом веке мистер Мальтус из Великобритании. Численность популяции превысила кормовой ресурс территории, и требовалось сократить численность популяции до оптимального уровня. Вот и вся любовь. Пришлому населению осталось покинуть сей край, неожиданно для них переставший быть гостеприимным и родным.
        Еще вчера мы с Борисом были музыкантами, больными душевно и физически, с печатью смертельной усталости на лицах. А сегодня мы — вольные птицы, бравый экипаж "карусельной машины".
        Кликуши кричат о конце времен. В районах Юга ведутся боевые действия с применением тяжелой техники и авиации. В город разномастные машины "скорой помощи" день и ночь свозят раненых и мертвых. Мультипликационные Ангелы Смерти витают, шурша крыльями, совсем низко над головами людей. Люди безумны. Все вокруг безумно, хотя и красиво. Воют муэдзины с минаретов, стонут колокола одиноких православных церквей, синагога тихо сходит с ума. Вайшнавы блюют в городские свои унитазы, отравившись подгнившим рисом.
        И мы с Борей тоже сходили с ума в Содоме-Гоморре, родных городках наших. Мы с ним лабали на гитарах, мы лабали рок-н-ролл.
        Какой ангел сподобил меня взяться за руль этого Ноева ковчега в попытке уплыть от потопа? Я знал десятки людей, ставших мертвыми — при всех печалях смерти достоен зависти их покой.
        Я слышал, что в горных странах Севера тоже неспокойно — но даже Север в сравнении с объятыми огнем южными областями кажется мне парадизом.

 

 

7. ДУРАЦКИЙ СОН

        Все еще мало верится, что Город остался позади. Пока я валялся целыми сутками на своем диване с гитарой, изнывал от тоски по горам, одиночеству. А тут, едва успев отъехать от сити на пару десятков верст, вдруг отчего-то загрустил.
        Глупый недавний сон. Какие-то женщины, их несколько. Знакомые, полузабытые, вовсе незнакомые. Они говорят: и никогда-то мы тебя не любили по-настоящему, хотя клялись в страстной любви. Ведь ни одна из нас не досталась тебе девственницей. А любить по-настоящему женщина может лишь первого своего мужчину...
        Я хотел возразить им, но во сне сделать это не сумел.
        Я выплевываю сигарету в окно, но струя ветра заносит ее обратно, и я наугад топчу ее ногой, свободной от педали акселератора. Размышления в двадцатом веке неизменно сопровождались курением сигареты. Может быть оттого они так безнадежны и меланхоличны, что на мыслительные процессы влиял наркотик-депрессант? Не правда ли, я пытаюсь умничать наедине с собой? Как-то раз Кайд остался ночевать у меня дома. И я пытался поговорить с ним на глубокие философские темы. Но ему это быстро наскучило. Мой друг чистой воды практик. А я обожаю отвлеченности. Может быть, поэтому я всю жизнь курил одни лишь бычки, собранные в уличной пыли? Хотя, они кажутся мне более вкусными, нежели дорогое курево в аляповатой упаковке. Рома Зотов говорил, что для успеха на поприще рок-н-ролла нужно быть бизнесменом, с хорошим конъюнктурным чутьем. Уметь выгодно продать себя. А я всегда считал творчество священнодействием. Видимо, поэтому подсознательно всегда противился ангажированности и ангажемента. Этого никто из моих товарищей по музицированию не смог бы понять. В их глазах это суть злодейское предательство. Ведь рок-н-ролл требует духа команды. Ответственности и т.п. А я люблю безответственную свободу. Рок. Антирок. Какая разница? Слова суть символы, за которыми почти ничего нет. И это почти состоит из глубочайшего вакуума, где даже нейтрино не летает. Антибрахмаджьоти. Пустота буддийская №18. Чёрная байховая мелкозернистая. Я говорю, что я рок-музыкант, лишь для того, чтобы обозначить себя как точку Вселенной. Чтобы ты знал, что ко мне в гости нужно приходить с пивом. Или, на худой конец, с герлой для меня. Хиппизм бессмертен.
        Женщины, женщины. Ответьте мне: а вас-то любил ли я по-настоящему, всех вас, кроме тебя одной?

        После того, как Боб расстался с девственностью (при моем активном, хотя и кратковременном вспомоществовании — я познакомил его с его Первой Женщиной), мы оба с ним (после того, как Боря заболел птичьим насморком и в связи с этим временно разочаровался в процессе заполнения кровью пещеристых тел) предались меланхоличным спекуляциям, приведшим нас обоих к искреннему, хотя и циничному выводу: лучше гор могут быть только горы, а лучше женщин — женщины из гуттаперчи.

 

 

8.ПРОЩАЙ, СУМАСШЕДШИЙ ПОНЕДЕЛЬНИК!

        Шофер, наверное, одна из самых интеллектуальных профессий. О чем только не вспомнишь, чего только не передумаешь за время длительных перегонов по загородным трассам. Счастье шофера — не наехать на мину.
        Боря все так же мертвецки спит. А я радуюсь за нас с ним — вот, уже 25-ый километр отмахали, и мы уже внедрились глубоко в Северное ущелье. И вообще, все идет как надо. Солнышко в небе ласковое — ураган еще не родился в небесной мути над перевалом. Мы покинули город, терзавший нас бессонницами, ленью и глупыми, ничтожными страстями.
        Docktor Trachen in der Zimmer.

 

 

9. КАК МЫ ИСЧЕЗЛИ

        Рано утром на рассвете, после дикой попойки, выпроводив сердитых с похмелья гостей, кроме Бори, имевшего обыкновение отсыпаться в моей квартире, я взял рюкзак с заранее уложенными вещами и отправился на автостоянку неподалеку от дома.
        Подогнав грузовик к подъезду, я вынес на руках легковесного моего товарища, устроил его поудобнее на сиденье, и мы отъехали. Инкогнито.
        Решение об исчезновении я принял поздно вечером, когда гулянка была в соку, и потерявшие стыд и совесть гости стали попарно расползаться по темным закоулкам "тусовочного флэта". Бесстыдник Боря усердно овладевал девушкой Наташей, прислонив ее к бедру одноименной ванны, стоявшей на кухне рядом с газовой плитой. Я зашел в кухню кинуть на огонь чайник, и стал свидетелем. Влюбленные не обратили на меня никакого внимания. Я вернулся в гостиную, где мы до того беседовали на темы искусства с моим клавишником Мариной К. И тогда у меня созрел этот план.

 

 

10. ИЗ ПУТЕВОДИТЕЛЯ

        Я еду по Северному шоссе уже в сотый раз, наверное. Впечатления вполне соответствуют духу и букве туристического путеводителя по ущелью реки Варзоб. Горы здесь потрясающе живописны, хотя, как утверждают знатоки, Кухистан суть жалкая пародия горной страны Памир. К склонам ущелья лепятся бесчисленные экзотического вида кишлаки, вперемежку с европейской архитектуры пансионатами, отелями, коттеджами.
        Весенний день в разгаре, на дороге стало много машин, в основном это фиаты местных жителей и американские дизельные грузовики. На обочинах чумазые мальчишки торгуют сигаретами и самодельной водкой. Шашлычники застилают дорогу завесами едкого аппетитного дыма, от которого режет глаза и течет слюна. Оживленная дорога в горах. Войной здесь и не пахнет. Но меня по-прежнему не оставляет чувство грустного одиночества. Почему?
        Сколько веселых дней и ночей провели мы с друзьями на дне и склонах этого ущелья. Облазили здесь большинство холмов и горок (настоящие альпинистские горы начинаются ближе к Анзобскому перевалу). Дом отдыха с голубым бассейном. Тенистый сад, в ботанических дебрях коего любящей рукой садовника укрыты от нескромных взглядов упитанные кустики индийской конопли. Беседка на сваях над рекой, шум которой перекрывает иногда костяной грохот исполинских валунов, которые, перекатываясь по дну, сталкиваются друг с другом, настолько мощное здесь течение.
        Бархатно-черное, как глаза таджикских женщин, небо, испещренное млечными россыпями, пронизанное метеорами и изборожденное летающими тарелками. Места обетованные без тягостной борьбы за жизнь. Без прозябания. Где только одна реалия принимается безусловно. Любовь. Религия.
        Многочисленные знакомые из Северных стран в довоенное время старались проводить здесь летние отпуска. И, уезжая, с сожалением воздыхали. Для них пребывание здесь было волшебным путешествием. Мои скитания по чужбинам всегда завершаются возвращением на родину. Эта страна суть живой эталон музыки, которую я всегда слышу. Счастье — состояние души.
        Каким мне стать, чтобы ты меня любила?

 

 

11. БАНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

        Последняя сигарета, выкуренная наспех и без удовольствия. Последняя лужица на бетонной плите аэропорта, сделанная моей собакой. Блестящее от слез лицо жены, стоящей в толпе, облепившей изгородь таможни.
        Душное сумрачное чрево военно-транспортного "ила".
        Еще несколько кажущихся бесконечными минут, и нагруженный людьми и багажом "борт" круто взмывает вверх. Курс — северо-запад. Следущую лужицу моя собака сделает на изумительно густой, зеленой и сырой траве военного аэродрома под  Оренбургом.
        Herba futbolica installed.
        She was not Queen, she was а punk...

        И вот я в Питере, на Пушкинской на 10. Я несколько опоздал в этот легендарный дом, бывший некогда негласным центром всего российского андеграунда. К моему появлению осенью 94-го от былой супертусовки остались жалкие ошметки. Большинство андеграундщиков ушли в большой бизнес, отбыли на Запад "с концами".
        Сижу на кухне у художника Вити Старкова, бывшего душанбинца. Пьем вкусную немецкую водку с "волшебным" голографическим портретом Григория Распутина. П...м, как это здесь принято, об искусстве. У Вити здесь картины его отца, давно живущего в Израиле. И — несколько собственных полотен. Витя пьет, кочумает, подрабатывает в этом же доме сантехником. У него семья — жена, двое сыновей-отроков и необычайно добрая и умная собака породы колли. Витя "непродающийся" художник, пишет мало. Поэтому нищ. А ныне дела совсем плохи. Одна радость: живыми выбрались из ада гражданской войны. Радость естественно переросла в жуткую депруху, которой обыкновенно привечает Россия всякого вновь прибывшего ее обитателя.
        Вспоминаем наш Город, выискиваем в памяти общих знакомых (с Витей мы познакомились только в Питере). Обычный базар беженцев и переселенцев. Разговоры неизменно снижаются до бытовухи и местных богемных сплетен с упоминанием довольно громких имен. О чем говорили при свечах осенними вечерами 94-го года на мрачных кухнях Пушкинской 10? "Гребенщиков? Да это такой пидар... Жулик, плагиатор, бездарь. А эта сука, Боярский — за копейку маму родную удавит! Просили помочь нашему фонду. Он же богатый, вон, целый дом себе купил под собственный театр. Говорит: я своим горбом заработал, а дармоедов кормить не буду. А этот, М., ведь какая умница был, пока в своей мастерской х... сосал и от кэгэбэшников картинки прятал. А потом эта ебаная перестройка. Фээргэшники его купили, всего, с яйцами. Из Нью-Йорка не вылазит. В Питер возвращается только на зиму, пописать. Копирует себя на продажу. За последние три года ни одной новой работы — одни копии. В картинах что-то есть, вернее, было раньше. Но, если разобраться — такая поебень. А иначе бы и не покупали его в Европе. А жлоб какой — на черной "вульве" на Пушкинскую заруливает, сигары курит. Одет как бандит. У такого и денег на бутылку занять заподло. Недавно встретил его на лестнице, идет с шампанским, с ним его немец-галерейщик и две бляди-малолетки. Говорю: Саня, чего не зайдешь ко мне, работы покажу. Некогда, говорит, как-нибудь потом. А в глазах читаю: Да на хуй ты мне со своими работами усрался!.. Все, все скурвились. За доллар любой из этих "великих" кому угодно ж... подставит. Ебаная перестройка!" Обычный питерский базар в кругу гениев-неудачников.
        По здешним меркам, Витя здесь неплохо устроился — имеет мастерскую, живет с семьей в четырехкомнатной квартире, которую ему выделил фонд "Свободная культура". Работает здесь же, при доме, сантехником. Его коллеги по ЖЭКу — бывалые, неунывающие, сильно пьющие, много в жизни посидевшие сорокалетние седые мальчики. Они Витю уважают, считая незаслуженно обитженным судьбой гением. Кое-как живет семья художника-сантехника. Жена, по профессии экономист, моет полы в подъездах дома. Двое сыновей — чернявые кучерявые хулиганы — учатся в школе. Уроки готовят при свете свечки, электричество отключила злая мэрия, пытаясь таким образом выкурить из "ничейного" дома вольных художников, вселившихся на заре перестройки в аварийный дом. Люциан Долинский, гениальный живописец из Таджикистана, поселившийся здесь, сказал мне с пафосом безумца, что во дворе дома на Пушкинской 10 находится "центр российского флага". Мэрии, точнее, ворам и бандитам, из которых она состоит, очевидно, глубоко наплевать на всю великую российскую культуру и наивный идеализм ее адептов.
        Вид из окна на пятом этаже — классический петербургский двор-колодец, как бы приглашающий любого желающего к самоубийству.
        Беготня по полузатопленным вонючим подвалам с разводным ключом. Пьянки со слесарями да редкими знакомцами вроде меня. вечные ссоры с затюканной бытом и безденежьем женой... Она страшно боится, что Виктор сопьется. Интересный народец — эти жены художников с Пушкинской. Прозябают, но неразлучны с постепенно спивающимися мужьями. Описанный процесс не изучен в динамике. Видимо, общий подход к этой теме неприемлем. В каждой из этих, в основном, молодых женщин теплится надежда, что настанет день, и их непутевые, но гениальные супруги будут, наконец, признаны и оценены по достоинству. И жизнь в своем падении вниз, развернется на 180 градусов и... сказка станет былью. Или пылью. Большинство местных гениев считает себя людьми самодостаточными, а потому абсолютно ничего не делают для достижения общественного успеха. Многие даже картин не пишут. Я видел старожилов, которые последние несколько лет вообще не брали в руки кисти. Может быть, они поступают мудро, хотя и непонятно для окружающих. Вспомнились строки покойного поэта Ника Буланова: "Стоит ли быть, старина, для того... чтобы, присев, удобрить того, кто и так не живет?" Один питерский мудрец сказал: здесь побеждает только тот, кто умеет ждать. Своего часа. Наука "не-делания", подробно описанная Кастанедой, по всей видимости, есть главная премудрость для "чудака на букву "м", который то ли сдуру, то ли спьяну решил избрать местом своего обитания эту непонятную страну под названием Россия.
        Вите-художнику 36 лет. Он одет как вся местная богема — в какие-то замусоленные лохмотья. Это еще и влияние питерской моды. Ходить плохо одетым здесь почитается за некий шик. Витя вечный похмельщик. И всегда — с доброй и беспомощной улыбкой на заросшем густой черной бородою измученном плохим питанием и бытом лице.
        Скупой на лирические отступления Витек роняет несколько фраз, которые можно было даже не запоминать: настолько они банальны.
       — Не пишется здесь. Не работается. Город холодный и чужой. А ехать больше некуда.
        И я понимаю, что не лень говорит в нем. Апатия входит здесь в газовый состав атмосферы. Даже такие сильные люди, как, например, член партии С.-Р. Борис Викторович Савинков, размазываются в соплю. Трансценденталистам бедовствовать гораздо легше. Рефлексии.

        Чтобы это понять, мне потребовалось прожить в Питере почти полгода. Я привез сюда с собой из Душанбе 20 килограммов моих гениальных рукописей и студийных записей, гитару "subMarina" и жену (подлую изменщицу) с двумя центнерами ее шмоток, парфюмерии, бижутерии и галантереи.
        Я прибыл сюда с умозрительным стремлением заняться восхождением на местный рок-н-ролльный Олимп. Но мне пришлось без выходных работать шофером грузовика, развозить по ларькам пиво и водку. Я пил почти каждый день, приползая поздно вечером с работы. И с утра пораньше отправлялся слушать симфонию дня — соло напарника матом, бесчисленные занудные шоферские истории, порою — просто пьяное скотское мычание в сопровождении звона бутылок в ящиках и рева мощного трехосного ЗИЛа на фоне исторических и культурных достопримечательностей Северной Пальмиры.
        Денег хватало на еду и бытовые нужды. И чтобы жить и есть, нужно было все время работать. На стихи и музыку не доставало ни времени, ни эмоций. Да и кому они были здесь нужны? Долгими вечерами шляясь по Невскому с пивом, я всматривался, вслушивался, внюхивался в город. Но так и не воткнулся и не врубился. Я почувствовал себя в роли "старого хиппи" из замечательной песни Шевчука:

"Да, делать нечего — вылазят волоса,
Придется завтра мне пахать на провиант.
Лежу и слушаю, как воет эмигрант,
Какая там у них в Америке тоска!"

        Мои волосы не вылазили, они стали седеть. Вскоре я уехал из Питера, оставившего у меня самое мрачное впечатление (кажется, там повсюду пахнет трупами, а большинство людей — психически больны). После Питера любое место в России могло показаться светлым райским уголком. Мы не полюбили друг друга.

 

 

12. ВО СНЕ МЫ СПУСКАЛИСЬ ПОД ГОРУ

        Помнишь ту поездку в Шамбалу? Первые дни ноября 1991 года. Душанбе. Это был маленький подарок судьбы нам с тобой. подарок в стиле господина Бользена из фильма "17 мгновений весны" — осенний пикник в живописных горах. Последняя осень.
        Первые дни ноября в Сталинабаде — чудесное время вроде "бабьего лета" в России. Университетский пансионат, куда мы прикатили на задрипанном редакционном "жигуленке", пустовал. Знакомый сторож, симпатичный местный паренек, одолжив у меня ведро бензина, попросил нас присмотреть за хозяйством и уехал на своем "москвиче" в соседний кишлак, на свадьбу к брату. А мы несколько дней наслаждались "одиночеством вшестером" (были еще двое моих друзей-гитаристов со своими женщинами) на песчаном берегу Кофирнихона, в окружении трехсотметровых скал, образующих устье ущелья Ромит. Позже, зимой, здесь случилась война. Партизаны-боевики стали в пансионате лагерем. Они, выражаясь по-военному, "контролировали вход в ущелье". Их отсюда выкуривали несколько дней правительственные войска — при помощи САУ (самодвижущиеся пушки на колесах) и вертолетов. Мятежники, в конце концов, отошли вглубь в горы. Несколько ракет, пущенных с вертолетов, разрушили и сожгли дотла уютные деревянные домики-коттеджи пансионата. И не стало еще одного райского уголка. О перипетиях героического сражения мне поведал во время совместного "пыханья" на моем флэту знакомый солдат-водитель САУ. Солдата звали Сэнди. Sleeping sand. Дома по вечерам он читал трактаты Ницше под музыку Гайдна, а с утра до вечера грохотал своей смертоносной машиной на горных серпантинах.
        Вероятно, мы были последними гостями пансионата. С утра до ночи мы бродили по окрестным горам-долам, окрашенным в золотые спокойные тона азиатской осени. Лазили по скалам. Пищу готовили на костре, и прохладная ночь настигала нас у костра, жадно поедавшего сухие пихтовые ветки. мы приехали сюда отдохнуть от Города, поэтому не взяли с собой ни гитару, ни алкоголь. Это было большей частью молчаливое, философское путешествие. Шоссе стремится в Шамбалу.
        День второй или третий. Пляж, заросший высоким кустарником какой-то невиданной, сказочной породы. Естественный, реликтовый пляж. Видимо, мы — первые, кто оставил след на этом песке. С утра — и целый день на теплом песке вдвоем — в полусне, в полуобъятиях. Это ноябрь?! — не веря, восклицаешь ты. Ноябрь, ноябрь, — отвечаю я, и зачем-то уточняю: такая точно погода стоит в Раю. Откуда мне знать о погоде в Эдеме?
        Мы лежим ничком, лицами обратившись друг к другу. Потом, устав притворяться влюбленными, мы отворачиваем лица в противоположные стороны и спим, касаясь друг друга лишь мизинцами ног. Гюрза тактично проскальзывает возле самых наших ног. Река напевает песни, которые никогда и никем не будут востребованы, ведь скоро люди уничтожат друг друга, и планета будет мирно наслаждаться собственной красотой.
        Краткое мгновение умиротворенности, когда ни слова, ни мысли ничего не значат. Любовь — не любовь — какая, в сущности, разница? Просто хорошо. Было.
        Спустя почти год, когда мы случайно встретились в Москве, и оба мучительно пытались найти тему для разговора, я рассказал тебе свой сон об этом путешествии, о том, как мы лазали на гору за рекой. Ты сказала:
       — Не помнишь — мы шли в гору или спускались с горы?
        Не ожидая подвоха, ответил:
       — Мы спускались вниз. Разве ты забыла: помнишь, как мы спускались вниз?
       — Это плохая примета, — сказала ты.
        Мы еще немного помолчали, да и разбрелись в разные стороны...

        Если бы да кабы тяпнула тебя за симпатичную ножку та веревка ползучая, концовка нашего чудо-романчика могла бы иметь трагическую окраску. Мы везли бы тебя очень скоро на задрипанном "жигуле" в Сталинабад, прихватив с собой растерзанный мной в постукусном ожесточении трупик гадюки. За час ты могла бы тридцать раз испустить нежный дух, поскольку горные змеи чрезвычайно ядовиты. Яда той старой, почти полутораметровой толстой змеи хватило бы на твою мелкую массу тела, дабы умертвить младую, нездешнюю плоть, пахнущую зимними российскими яблочками. Жизнь каждого из нас висит на волоске. Тут поневоле станешь мистиком.
        Я стоял посреди Москвы. Денег было аккурат на плацкартный билет до Пензы, а еще хотелось кушать. Поэтому мне стало скучно от трудностей жизни в материальной Вселенной. А другой Вселенной я не знал. У меня не было сил на пустой желудок любоваться красотами Москвы и твоей красотой на фоне вышеназванных красот. Кому-то Белокаменная нравится. А у меня уже на вокзале начинает страшно болеть голова. Столица нашей родины суть энергетическая помойка. Ожиревшая сука. Жрица-Жругриха. Биологическая яма (выражение поэта А.Павленкова). Единственным городом, располагавшим к наслаждению его красотой в любом виде и состоянии, был город Душанбе. Ибо здесь наша родина, сынок.. Где родился(-ли), там и сгодился(-ли). А не сгодился(-ли) — звездой накрылся(-ли). А не накрылся(-ли) — так удавился(-ли). А не удавился(-ли) — так застрелился(-ли).

        ...Она всё обещала мне "показать Москву". Это был её любимый город, хотя родилась там же, где ты. Обещание осталось невыполненным, поскольку и её намерение "быть вместе до конца" также оказалось предрассветным лепетом влюблённой магдалинки... Ещё она написала твой портрет на листе ДВП размером 1,2 на 1,5 м. Карандашом. Очень профессионально. Стилизованно под фотореализм. Вот кого бы ты пригласил в иллюстраторы своих книг. На портрете, как водится, леннонообразный причёсанный очкарик-красавчик был окружён соответствующим его романтическим занятиям антуражем: Белая Чайка и Гордый Орёл в Небесах Страсти, родимая сладкострунная гитара, телефонный аппарат — верный штурвал капитана тусовки, непременная поэтическая пепельница с аппетитной горой окурков. Одна сигарета дымится, дым красиво взвивается ввысь, образуя кучевые облака с женскими рельефами, на фоне которых летят вдаль влюблённые птицы небесные. Женщины-художницы, по мнению прогрессивных исследователей, ничуть не сексуальнее женщин-преподавательниц фортепьянной науки. Фанерка с нетленным рисунком пошла в дальнейшем на обивку пола в домашней студии. По московско-душанбинской мечте топотали грязными кроссовками честолюбивые и меркантильные доморощенные рокенрольщики. Пока лики не стерлись и не замылись напрочь. Трансцендентально сохранимо лишь трансцендентное.

 

 

13. НИЧЕГО КРОМЕ РАДОСТИ

        28-ой километр. За очередным поворотом открылась взору ложбина меж крутых скалистых гор, тесно застроенная глинобитными домишками. Это поселок Варзоб, последний пригород Сталинабада в северном направлении. Шоссе — центральная и единственная асфальтированная улица селения.
        Я остановил машину у входа в единственный здесь "супермаркет" возле автобусной остановки, и пошел купить сигарет с фильтром.
        Пока я ходил в магазин, Боб во сне сполз с сиденья на пол кабины, и мне пришлось водрузить друга обратно на мягкие подушки. Перед тем, как сесть за руль, я обошел колымагу кругом, проверяя, не отвалилось ли чего по дороге.
        ...Дорога незаметно поднималась все выше в горы, скорость наша снизилась до пешеходной: маломощный изношенный движок надсадно ревел на второй скорости. Из-за перегрева приходилось часто съезжать на обочину, останавливаться.
        Небо над далеким перевалом было теперь закрыто почти отвесными стенами скал. Встречных и попутных машин почти не было. Иногда на дороге встречались языки каменных осыпей, приходилось осторожно объезжать кучи щебня и крупные обломки породы.
        Реже стали попадаться селения. Последнее из встреченных нами называлось Б-р. Здесь жили знакомые братья-музыканты. Из тех, что лабают по всей округе на свадьбах, праздниках и сельских посиделках. Жили до войны. Когда началась пальба, они не придали этому значения. Нужно было зарабатывать деньги на свадьбу (из братьев лишь двое уже были женаты). Ущельная звуковая артель покатила на задрипанном микроавтобусе, загрузившись в него с барабанами и усилителями и прочим инструментарием, в одно из селений на юге, в долине, куда их еще до войны не раз приглашали, но куда они не решились отправиться из-за обилия работы в ущелье и из-за сильной конкуренции между музыкальными бандами. С началом войны стало меньше играться свадеб, и многие звукоделы поменяли свои домры и ситары на автоматические ружья и минометы.
        Музыканта обидеть — великий грех. Музыка всем нужна. Так они думали, пятеро молодых (младшему было 16, а старшему лет под тридцать) парней, связанных, помимо музыкальных, еще и какими-то дальними родственными узами.
        Вид необычно пустынного, словно затихшего перед бурей, Города, слегка насторожил их. Но решения ехать на сельские танцульки музыканты отменять не стали. Бензин ведь не бесплатный, чтобы просто так кататься. Да и чего им, здоровым местным мужикам, бояться на своей родной земле? И от музыкантского заработка как откажешься? Они заехали на подпольную бензоколонку (в стране был энергетический кризис). Один из музыкантов, по имени Шер, позвонил оттуда мне домой. Когда-то я работал у местного музыкального мафиози дядюшки З. в качестве "мальчика с аппаратом", и лабухи нанимали меня вместе с усилителями, колонками и прочим экуипментом для совместной работы на свадьбах. Теперь у них была своя аппаратура, но, по старой дружбе, они приглашали меня на свадьбы. Их симпатию я заслужил тем, что никогда не торговался из-за лишнего рубля, и ни разу не подвел их в смысле работы аппаратуры. Мое наплевательское отношение к деньгам, по-видимому, вызывало у них удивление и некое подобие трансцендентального уважения, что ли. И, по-видимому, я был, к тому же, неплохим звукооператором. Должное следует отдать и дядюшке З., который старался поддерживать аппаратуру в исправном состоянии. Всякий раз, когда я оказывался в окружении кишлачных ребятишек, они сообщали мне, что, когда вырастут, тоже станут "аппаратчиками". Работа была непыльная и хорошо оплачиваемая. За три часа сидения за пультом я получал около 20 баксов. В Азии это были хорошие деньги. За такие деньги иному дехканину приходилось месяц "гнуть спину в поле" (как сказал бы, наверное, писатель А.Фадеев). Очень скоро дети Кухистана и Хисора перестали мечтать о работе "аппаратчика". На арену жизни выдвинулось нечто более актуальное, внушительное и престижное: грозный гибрид Бэтмэна с Кинг Конгом по имени "боевик", "автоматчик". Любимой игрой детей стал "расстрел у стены" — по свежим впечатлениям от увиденного.
        Тем временем популярный в окрестностях Сталинабада певец и клавишник по имени Шер (что означает "тигр") с очень сильным нерусским акцентом кричал в трубку сквозь какое-то электронное гудение:
      — Игир-ака? Чхел нахз? Это Щер... Мы с братищкими на сватба рафтем... Тепер на бензаправка... Алидод прасил Игир-ака приглащение на сватба... На мещя? Игир-ака, давай рафтем на сватба... Плов-млов, план-млан, денги-пенги... На мещя? Вой, соз! Не можещь? Какой базар — габ нест! Жялка, атоби аттинулис ф полний рост, заибат кардан! Я в атчаянии, Игир-ака, но на нест суда нест! Хоп майли!..
        Как уже ясно из этого экзотического монолога, я вежливо отказался от приглашения на свадьбу и даже от доли музыкантских гонораров (вот уж поистие царское благородство с их стороны!)...
        Отказ мой имел две веские причины. Первая — нежелание быть убитым. И вторая — аллергия на сельские праздничные сборища и посиделки с угощением. Весь предыдущий сезон ( с апреля до ноября) я трижды в неделю зарабатывал деньги на свадьбах и прочих праздниках в компании с музыкантами Б-ра. Я был их звукооператором, обеспечивал звук, расставлял колонки и даже изредка подыгрывал на гитаре. Исколесил все окрестные гималаи-палестины и заработал кучу денег, которой потом хватило на двухнедельную попойку для 14 моих самых лучших и искренних друзей (которые исчезли так же, как и появились — внезапно, и именно в тот день, когда был пропит последний рубль). К концу этой музыкальной эпопеи моя суточная норма достигла трёх бутылок 40-градусного местного напитка "Араки русъ" (что значит "водка русская"). Сигареты я курил исключительно с марихуаной, гашишем либо чарсом (всё наркота). А на плов уже смотреть не мог без содрогания. Закончилось всё это печально — я угодил в больницу с гепатитом. И с тех пор мне пришлось бросить весёлое это ремесло. Но б-ские дойристы-рубобисты, у которых обо мне осталось хорошее впечатление благодаря моей сговорчивости в денежных рассчётах и индифферентности ко всякого рода конфликтам, всякий раз будучи проездом в Городе, по старой памяти звонили мне и с детской непосредственностью зазывали принять участье в их веселье и заработках. Кстати, музыканты они были очень хорошие, лабали с "драйвом", а "раскладке" их зычных и эмоциональных голосов могли бы позавидовать битлы.
        ...Я всякий раз отказывался. Да и они особо не настаивали, хотя, по восточному обычаю, непременно несколько раз повторяли приглашение и, услышав отказ, неизменно выражали сожаление в форме настолько изысканной, насколько им это позволяло знание русского языка.
        Отказался я и в этот раз. И, говорю это почти со стыдом, слава Аллаху, что отказался. Потому что музыкантам в тот день очень не повезло. Залив полный бак, они покатили из своего ущелья на юг, в долину, именно туда, где уже вовсю заваривалась каша гражданской войны. Российских войск там близко не было, и сельчане уже вышли на военную тропу: воевать село на село, колхоз на колхоз, банда на банду. В стране всерьёз и надолго установилась власть Полевых Командиров.
        Где-то на дороге их остановили бородатые люди в синих национальных халатах, вооружённые автоматами Калашникова и пистолетами Макарова. Узнав, что музыканты направляются в соседнее село, бородатые люди поняли, что перед ними — враги. Потому что люди из соседнего села прошлой ночью устроили набег, в результате которого было убито несколько человек из их села и расстреляна добрая половина коров и овец...
        (Текст утрачен)
        ...Соседнее село стратегически расположено очень выгодно — с трех сторон его окружают неприступные скалы. Единственная ведущая в село дорога хорошо пристреляна, и утром попытка бородатых людей совершить ответное нападение была легко отбита. И вот сам Аллах послал им микроавтобус, да еще пятерых друзей, наверняка даже родственников врагов — как раз по числу убитых врагами односельчан!
        Военная логика алогична, а рациональность иррациональна..
        В колхозной кузнице при помощи сварочного аппарата микуроавтобус легко и быстро превращается в бронетранспортер. На нем бородачи въедут, стреляя сквозь щели в броне, во вражеский стан. И отомстят стократно за своих родных. Святое дело! Мародерство приятно и свойственно натуре homo sapiens’а. Поскольку самый беззастенчивый грабеж надежно прикрыт душещипательным лозунгом. Товарищи! Велик и могуч любимый наш П-сранский район, а отступать нам с вами некуда. Да и не к лицу чистокровному и высокородному п-сранцу отступать. Вперед — труба зовет! Отомстим же этим недочеловекам за слезы наших жен и матерей, за сломанные игрушки и съеденные экскременты наших детей! Ни один враг не уйдет отсюда живым! Все на борьбу с сыпным тифом! Чтобы неповадно врагу было! Ни камня на камне! За веру наших отцов лишим жизни всех без разбору! Чтобы врагу не досталось! Дадим же клятву верности перед лицом наших павших товарищей! Великая Мать-П-срандия может гордиться своими сыновьями! Наши ребята таки готовы совершить десант на поверхность планеты Солнце даже в дневное жаркое время суток, ей-Бо! Товарищ командир взвода идиотов-добровольцев! Если я не вернусь, прошу считать меня 100%-ным п-сранцем. Прошу отправить письмо родным и близким, а также установить бюст на родине героя. У каждого поколения должна быть своя война (Председатель Мао). У каждого юноши — своя могила... А эти пятеро... Отпустить их? Под дулами автоматов они уверяют, что если бородатым нужна машина, пусть берут. Раз людям нужно — пусть возьмут, без обид, какой на хуй обида, братан-ака, габ нест, то есть, без возражений — базару нет... и улыбаются улыбкой, не скрывающей, а выдающей их страх... мол, мы тут ни при чем, и вы, мол, тем более здесь ни при чем... судьба человека — в руках Всевышнего... бородатые молчат, те, что постарше, кажутся безразлично спокойными... молодые в засаленных халатах-чапанах зачем-то все время передергивают затворы "Калашниковых", видимо, чтобы унять нервную дрожь в руках... переминаются с ноги на ногу, сплевывают зеленые от жевательного табака тянущиеся липкие слюни, ходят кругами как шакалье вокруг автобуса и сбившихся в кучу, подобно овцам, пленников... их лица бледны и изуродованы гримасой смешения смертельного ужаса с заискивающей улыбкой... они словно боятся реально осознать свое положение, но чувствуется, что они все уже поняли... оттого, может быть, только самые молодые и робкие из автоматчиков смело заглядывают им в лица... вожак, низкорослый рыжебородый мужик лет сорока, в камуфляжной с иголочки офицерской форме, некоторое время раздумывает, глядя на красивый циферблат дорогих швейцарских часов, только что перекочевавших на его черную от копоти руку с холеной руки водителя микроавтобуса... как полагается в торжественные минуты и как водится в горах, в свободной от проблем вышине парит огромный стервятник...
        Наконец, решение, видимо, принято... прочь с дороги... группа музыкантов в одинаковых белых шелковых рубашках и тщательно отглаженных черных брюках под конвоем бородачей пылит по узкой грунтовой дороге, ведущей в село... за ними медленно и натужно урча крадется микроавтобус с бородатым водителем за рулем... кавалькада медленно скрывается за холмом...
        Тишина знойного осеннего полудня взрывается. Трах-тах-тах-тах-тах! — запевает солист Калашников. Вслед за ним, из-за такта, вразнобой вступает оркестр автоматического огнестрельного оружия... Глинистый холм и окружающие скалы искажают звук оркестра, делают его умягченным, а благодаря естественному горному эхо, звучание приобретает полифоничность. Ухо пытливого слушателя могло бы уловить в громе орудий определенный мелодизм, почувствовать мотив произведения, проследить развитие музыкальной темы, восхититься эмоциональному нарастанию темпа ударных. Tempo allegretto. Maestoso.
        Но не было поблизости его, этого уха. И все усилия исполнителей оказались втуне...

       ...О словно бы дробь барабанная нескольких стволов торопливое экстатическое семяизвержение десятков медно-свинцовых пулек...
        Живые свидетели это ждущая тебя расплата человек родных которого убили обязан мстить только тогда он и может считать себя человеком не проси у Бога прощенья врагам проси оружие и мужества убить на поле боя не выясняют степень вины эти безоружные люди пришли бы завтра в твой дом с оружием ты поступил верно о полевой командир мусульманский Мойдодыр Wash’ emclean беда этих людей в том что они вышли на игровое поле легкомысленно решив проигнорировать правила игры словно бабочки на огонь кстати не тем же ли самым все мы заняты похоже на мародерство в зачумленном городе это точнее чем рокенрол в осажденном городе как ни ломись конец один game over!
        ... Несмотря на ясный день, яркие вспышки сварки озаряют время от времени обступившие село каменные уступы... на обочине пыльной дороги неподалеку от крайней хижины дымит необычный костер из музыкальных инструментов и оборудования... Дыма много оттого, что горят пластмассовые детали инструментов, провода, радиодетали... кучка любопытных сопливых малышей в грязном тряпье обступила костер... укрываясь от жара полой платья, чумазый мальчик пытается выудить прутиком из пламени блестящую железяку удивительной формы... В костре одна за одной начинают взрываться лампы... при первом взрыве дети бросаются от костра врассыпную и, спрятавшись за камнями, осторожно выглядывают, прислушиваясь к костру... к удушливому запаху умирающей пластмассы примешивается ароматный дух жареного мяса — женщины варят плов в больших казанах, намертво вмазанных в глиняные плиты... где-то в сарае принимается истошно вопить ишак ишаки почему-то всегда вопят истошно... ему вторит корова... бородатый малый, сын вожака, с четырьмя своими братьями отправляются на большую дорогу — нападения соседей можно ожидать каждую минуту. Головы бойцов повязаны зелеными головными платками ("банданами"), совсем по афганско-чеченской моде, о которой они пока не догадываются...

 

 

78. ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ

        Милицейский жезл, висящий на стене в студии «ЗА»— орудие сексуальных опытов Джона, то есть, совершенно необходимая в хозяйстве вещь.

Товарищ верный мой,
Наперсник полосатый!
О чем, скажи, поет
Под утро соловей
За окнами вертепа...
Тьфу! — логова любви!

Не променяю я
На старческое злато
Тебя, а также — мглу
Египетских ночей...

О ты, что холодна
Как лед на стенах морга!
Поверженным колоссом
На одре возлежа,

Ты ждешь себе утех,
Пытаясь за стыдливость
Нордический характер
Скрыть в спальной полутьме...

        Одинокими зимними ночами жезл на стене, казалось, горестно вздыхал о былых страстях. Но, скорее всего, хозяину счастливого самотыка просто с пьяных глаз могло примерещиться, что равномерные черные-белые полосы жезла равномерно сокращаются и увеличиваются в размерах. Такое обычно происходит в силу офтальмологического явления так называемой спазмоаккомодации глаз — еще одно подтверждение пагубного влияния алкоголя на функцию зрения человека.

 

 

79. ВЕРНЫМ КУРСОМ

        О, рок-н-ролл! Во дни тягостных раздумий и мучительных сомнений, разочарований и т.д. — ты всегда со мной!

        Я три дня гостил у Старины Хоттабыча в его подмосковной деревне. Мы до блевотины хлестали скверный самогон и вспоминали жизнь душанбинскую, как нечто далекое, чему уже не бывать. В пьяных грезах дни, когда у нас не было даже черствой корки, представали счастливыми. А разве нам было плохо дома?.. Потом он проводил меня до станции. На станции мы выпили пивка, Сережа подарил мне несколько мелких купюр, стыдливо сказав при этом: "Извини, больше дать не могу..." И мы навеки расстались. Происходило это в виду церкви, где потом похоронили великого глазного хирурга и вертолетного падальщика Святослава Федорова. Я ехал на "собаках" в сторону столицы и чувствовал себя скверно оттого, что мне не нравились оба конца моего маршрута. Двигаться в никуда было скучно. Какой-то сильно пьяный мужик пристал с предложением выпить с ним. Он принял меня за узбека и стал орать на весь вагон, что узбеки замечательный народ, он с узбеками в армии служил, а вот русские, напротив, народ отвратительный, бездушный, все сплошь свиньи и нелюди, и что "правильно нас чечены и азебаржаны е...!" Равнодушный к безобразиям и провокациям московский тертый народ внешне никак не реагировал. Мне было неприятно, что свой монолог пьяный обращал ко мне. Из вежливости дослушав до конца абзаца, я поднялся и взял сумку на плечо. "Земляк, ты куда?!" — удивленно спросил мужик. Я пошел в тамбур курить, и в вагон с подвыпившим узбеколюбом уже не вернулся. В голове моей "Звуковая Артель" пела песню "Прекрасный Узбек". А когда я вдруг вспомнил Марину, оркестр заиграл:

"Я знаю, ты не любишь меня,
Но я тебе отомщу —
Я тоже кого-нибудь не полюблю!"

 

 

80. КОДА

        ...Напоследок давай разберемся, кто ты такая, которой я обещал в самом начале рассказать сказочку. Это, разумеется, Ты, Вечная-Непреходящая-Неубывающая. Вот и стишок для тебя:

 

Астральное предстояние —
В нем все — уподобие сна.
Известно вам состояние
«Вневременная жена»?

Все женщины по крупиночке
Составили образ твой
И будешь ты по стариночке
Вневременною Вдовой

14 сентября 1992 года. Пенза

        Через несколько дней после завершения первой части "слезок", автор уехал автостопом в Москву, где бесследно исчезла рукопись. О чем он сам не сожалеет. Вторая часть родилась из желания.

 

 

МЫШКИНЫ СЛЕЗКИ.Vol.2

 

 

81. КОНЕЦ "ЗВУКОВЫЯ АРТЕЛИ"

        В тощейшей тоске заполнив клетчатое море разливанное серой с черными потеками тетради "Мышкиными слезками", том первый, спустя еще одну жену, еще один альбом, еще один город, спустя, должно быть, всех друзей, спустя былинный СНГ, спустя море крови и тазик словопрений с самим собой, спешишь (а в общем-то, уже и не очень) исполнить том второй все тех же самых слез, чей исток теряется в пиджачно-брючной тьме многоколенных предложений. И первая надежда по порядку: что этот странный том окажется последним на тему мышьих слез. Не вечно ж нильским крокодилом скитаться вам по бесприютным волжским городкам.
        Перед тобой — фужер отравленной воды, очки с тонированными окулярами, том первый (в целях фетиша) и пепельница-блюдце. И комары, и всюду комары. И ночь, конечно. Все атрибуты для беспечной радости писанья набело. Том 1-ый не читай теперь — все изменилось, в том числе и ты забыл гнусавую привычку (или пытаешься забыть) апеллировать к кому-то, тем паче, — к персонифицированной любви (или любофьке?).

        Первый том "Мышкиных слезок", написанный весной и летом 95-го, бесследно исчез — его в числе прочих шмоток вытащили у Джона из машины в городе-герое Москве. Из случившегося автор сделал очень правильный вывод: значит, не суждено было той книге жить. Смириться с потерей Джону помогла его нелюбовь к книге. Еще не успела высохнуть магнитная лента с записями ЗА. И поэтому обращение к прошлому причиняло неудовольствие душе. Первый том содержал рассказы о друзьях-музыкантах, о том, как "Звуковая Артель" записывала свой первый альбом, о влюбленностях, приключениях и "муках творчества" автора в ту пору. О Войне в Душанбе. О смертях разных знакомых. О несчастьях, постигших маленькую горную страну и ее невезучих обитателей. Кроме того, там было много стихов и текстов песен, сочинявшихся в процессе писания книги. Тех песен жаль. Среди них было несколько хороших. Проза не получилась, считает автор.
        Поскольку не пришло еще время для осмысления. Достанет ли жизни для этого? Новый взгляд открывает удивительную прелесть мира, прежде казавшегося столь обыденно серым, грязным и несправедливо жестоким.

 

 

82. МЕМУАРЫ ГАНДХАРВЫ

        Слова сии остались бы в пыли чердачной, если бы не мотив необъяснимый их взять и воскресить. Они всего лишь партитура тринадцатых и дальше голосов, идущих параллельно двенадцати звучащим голосам. Музыка, подобно спектаклю, была воплощена одномоментно. И эта партитура запечатленной в молчаливом эфире музыки важна не менее чем голос любой травинки в поле. И том второй параэфирной темы включает только двадцать глав — да, совершенно произвольно взятых из никуда, нигде и никогда. Для ангелов линейного канала небес ты пишешь эти рифмы, стыдясь обилия сигналов — как может их стыдиться стыдом необъяснимым топорщащаяся стрела девического бытия.
        Ты пух на ангельских крылах, тебе неведом серый смех. Ты, вспоминая друга, тобою преданного, свой вспоминаешь черно-серый смех. И каешься в прошедших ипостасях.

 

83.О СУЩНОСТНОСТИ ЛИТЕРАТУРЫ

        Ночь второго тома проходит в гоголевско-маразматическом стиле — у камелька, где жгешь бумагу, испачканную за последние года бездействия. Волнистый фронт наступающего огня аккуратно забирает в кольцо блокады цитату...

"ДРУЗЬЯ — ТЕ ЛЮДИ, ЧТО ЗАНЯЛИ МЕСТА В ОБШИРНОМ САЛОНЕ САМОЛЕТА, СЛЕДУЮЩЕГО ИЗ ГОР КУХИСТАНА В ГОРЫ СКАЗОЧНОЙ КАЙТОВСКОЙ ЧУДО – КАЛИФОРНИИ..."

        ...Цитата с легким шорохом исчезает за пеленой добродушного пламени, там, где и положено находиться отжившим мечтам и полуистинам.
        Ты уже не лелеешь надежд на создание Музея Пангалактики. Ты просто сжигаешь стихи, мосты, улики. Не вечно же дрочить на фотографии любимой.
        Это все же изумительное средство излечения от неприятных, муторных, в суицидальный невроз вгоняющих воспоминаний — запечатление их на бумаге. С последующим всепрочтением, всепрощением и всесожжением.

        Теперь ясен смысл слова "Калифорния". Это не что иное, как островок на объятой ущельями и горными долинами реке Сиама (один из притоков волшебной реки Варзоб). Поезжайте на север от Душанбе. Примерно на 70-ом километре вам покажет дорогу в это местечко любая местная собака. Там неподалеку расположена так назывемая "гравитационная площадка", где, как утверждают уфологи, регулярно приземляются НЛО. Одно из них Джон и еще примерно 28 его собутыльников и собутыльниц имели честь наблюдать в июне-июле фантастического (как направленные друг в друга зеркала)1991 года. Сиамское ущелье замечательно обилием могил альпинистов и прочих святых людей.
        В переводе с местного наречия слово "Сиама" означает "темное, дурное место". Ясное дело, что, прежде чем отправиться в "Калифорнию", следует тщательно просканировать себя на предмет просветленности. Артельцам Калифорния, в сущности, всегда рада. Бхакту любит травинка полевая.

 

 

84. САПОГ КАК ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ
ДРУГ ДЕДУШКИ JOHN'A

        Стоит пред взором мысленным сиротское нижегородское лицо Николая Сапожникова, перманентно спивающегося доброго паренька из Ебнашуда, с которым вы в основном пили спиртные напитки и утешались взаимным конфабулированием и непосредственным творчеством, которые непременно и всегда сопутствуют употреблению алкоголя способом длительного запоя.
        И злая трезвая тоска летчика не у дел одолевает тебя при мысли о том, что упустил и эту возможность — пропасть еще тогда в пасти Зеленого Змия. Ведь силы ада сулили вам и этот шанс. Сапог же более податлив был на ласковые уговоры Господа темных сил. В основе жизни этой — все та же горькая планида неудачника во всем. Ты тоже неудачник, иначе бы с презрением писал о людях типа Коли.

        По нашему с Е.Б.М. (сокращенное имя харизматического лидера и духовного авторитета Годена До — Его Божественной милости Шри Шримад А.Ч. Бхактиведанты Свами Прабхупады, переводчика и комментатора "Бхагавад-гиты", Пуран и прочих ведических писаний, основателя-ачарьи Международного общества сознания Кришны — прим. авт.) мнению, истинными неудачниками являются асуры, т.е., неверующие люди, поскольку их т.н. "достижения" имеют пределом смерть, а материалист никогда не сделает хорошей карьеры на том свете. У асура два пути: либо ад, либо новое рождение в худшем теле. Здесь мы видим пример попытки автора говорить с асурами на их языке, возможно, из малодушного опасения вызвать отторжение дьявольской среды.

 

 

85. РАССУЖДИЗМЫ О СЧАСТЬИ

        Друзья мои, не это ль счастье — в осаде лета, нелюбви и горя — взять в магазине баттл "Рояля", целый литр, — и пить его вдвоем (здесь третий — роскошь) под изобильный аккомпанемент кровавого бифштекса?
        Конечно, нет.

 

 

86. РУБАИ

О, Умари Хайём!
С вами втроем
(Третье — вино)
Мне все равно,
Чем занят мир —
У нас с вами пир!

 

87. ФИОЛЕТОВАЯ ЛУНА

        Ты просыпался среди ночи при хилом мреньи денатурированной фиолетовой луны — и слышал в тьме храп друга, его мычанье, чмоканье, шум выпускаемых ветров. И, будучи не в силах встать, в сон погружался вновь, с счастливою улыбкой, что пьян, безумно пьян, и дьявол алкогуля закрыл на время своим покровом мерзостные хари нечистых тварей мира, в котором мы живем.
    — John, дай, я кончу тебе в левое отверстие, — однажды ночью ясным голосом произнес Коля. Сказывалось общение с Чрезвычайным и Полномочным Послом Республики Марс и Соединенных Астероидов Солнечной Системы в Республике Кухистан, Отцом Азбуки Для Буратин профессором Томми Паскудьеро. На ихней планете полным полно извращенцев. Марсианский учёный пытался выклянчить по дешевке коллекцию рогов редких копытных, доставшуюся Коле Сапожникову в наследство от покойного отца — начальника всех кухистанских заповедников, рано сгоревшего от пьянки. Буржуазный псевдоученый предлагал бедствующему Коле 50 баксов за рога архара, стоившие все 5000. Хам. Буржуй. Педераст. А еще с высшим гарвардским образованием! Йухов ему большую тачку! Йейль ему в печень! Рога Коля не отдавал. Это была семейная реликвия. Они напоминали об отце.
        Ты радовался мимолетной дружбе этой — она была составлена из милых сердцу благороднейших мероприятий — доставки алкоголя, приготовления закуски, порой — спасения товарища из рук магометан-ментов. Помимо алкоголя, вам было, в общем, нечего делить между собой — и это было славно, и это был чудесный суррогат любви, и комсомола, и весны...
        Что такое дружба? Глубокая естественная симпатия. Род влюбленности. И ничего более.

 

88. ИЗДЕРЖКИ АЛКОГОЛИЗМА

        Твое лицо морщинисто теперь, седые волоски встречаться стали чаще среди черных — то памятка о том, что юной смерти счастье сбежало от тебя...
        Течет слюна по бороде, когда ты видишь — день, казалось бы, вчерашний, и мама Коли лупит сына по щекам (В сопровождении Колиной реплики: "Долбаться в сиську, а ты — клёвая гёрла!"), но тот, ужасно пьян, лежит вниз головой, ногами на диване и пьяненько мычит. Мать горько плачет, слыша Колин мат. Реминисценция: "Мать" Горького: отец от пьянки сдох, и сын ему во след — извечная загвоздка всех русских матерей...
        Вид безобразный этой сцены в душе твоей приобретает вид Идиллии. Тому подобно, когда ты был однажды "на рогах", пытаясь Библию читать на чай забредшим к твоей супруге милым ангелкам — Сабине с Кайтом, и брошенная в стену чашка с чаем разорвалась на тысячи осколков и брызг, испачкавших одежду даме, и матерная ругань всех напугала — и этот винный стародавний гнев улегся в памяти как веселый анекдот, хотя, наверное, в глазах друзей ты уважения остатки растерял.
        И пусть. Пора взросленья имеет пиком очень верный факт — признание себе, что ты — скотина.

        Кайд — душа гандхарвы, а Сабина — его вечная возлюбленная. В данном воплощении Кайд живет в Душанбе и спасает души города своей музыкой, а Сабина проживает в далекой разбойничьей стране Боливии, и пишет ему письма. Оба они проходят испытание иллюзорной разлукой, однако, души их — всевечно близки.

 

89. ПОЭТ В КАЧЕСТВЕ ПИРОМАНА

        Ты жжешь стихи, бездарные стихи, детей давно безлюбых зачатий, и говоришь об этом беззаботной прозой. Роза Евгения — Мимоза Гения.

 

90. ПТИЧЬЯ ЛЮБОВЬ

        Флирт с Белой Чайкой происходил параллельно с умиранием Плесени. Плесень, Бублик — тусовочные клички твоей бабушки, чья могила как символ смертной тоски на чужбине стынет теперь на пустынном, продуваемом ветрами Восточном кладбище в окрестностях Пензаса. С Плесенью приключился микроинсульт, и ты бессильно наблюдал кончину ее мозга. От былой ее экспансивности и склонности к затеванию скандалов по любому поводу, от сварливости и прочих качеств 75-летней женщины, ничего не осталось. Целыми днями она почти неподвижно лежала на диване в своей комнате, как бы заранее готовясь играть роль трупа. Вы никогда не были с ней особенно близки, и ваше сосуществование в двухкомнатной квартире в центре Ебнашуда имело вид холодной войны. Теперь, когда она вдруг неожиданно сдала позиции, ты оказался в некотором замешательстве — повод к вражде отпал сам собой. Впрочем, вражды особой не было. Раздражение от непонятной тебе ревности. Она ненавидела всех твоих женщин. Для нее все они были курвами. Так оно и было? Когда ее пристукнуло, тебе пришлось обратиться за помощью к знакомым женщинам — ты не мог целыми днями сидеть с бабушкой, поскольку работал. А вскоре прилетела мама, которая решила увезти больную мать к себе в Пензас, подальше от твоих любовных потасовок.
        Тогда явилась (тоже из России) Белая Чайка, великолепная женская особь, а посему ты занимался дамой, и только изредка мог видеть душку Плесень.
        Был ноябрь 91-го, позади был последний ваш с Кайтом недоношенный альбом "Кто-то...", почти сплошь состоявший из плохой акустики и лишь нескольких стоящих вещей. На горизонте твоих общений все большее место занимал обманчиво солидный образ Ромы Зотова.

        Роман Зотов — возлюбленный друг John'а, а так называемые "обидки", положившие начало их "разлуке", иллюзорны, поскольку любовь подобна золотой цепи, удерживающей души на поверхности одного пространственного океана.

 

 

91. АЛОЭ КАК СИМВОЛ БЛЯДСТВА

        Вначале вы жили у Сестры Всем Али, а затем на "испанском самолете" перебазировались на Политех, на флэт, который снимал известный в Ебнашуде телемастер и секс-диспетчер Билл, непременный саттелит рок-группы "Звуковая Артель".
        Этот флэт был тогда центром общения всей тусовки, и одна из комнат служила дежурным приютом влюбленных пар. Ваша с Чайкой предполагаемая ночевка затянулась на добрых две недели. В центральном руме происходили репетиции оркестра, плавно переходившие в пьяные танцульки и обратно. А вы выпали из внешнего пространства на ложе страсти в пыльной комнатке, служившей складом покалеченных телевизоров мастера Билки. Кругом были раскиданы в художественном беспорядке предметы нижнего белья. Белая Чайка в спально-прикроватном быту использовала белье черного цвета голландской ручной работы. В одном журнале она прочитала, что это сильно возбуждает особей мужского пола. На ощупь бельё было скользкое и гладкое как змеиная шкурка... Там и сям, на полу и на Биллкиных телевизорах, чуть ли не на подоконнике даже, виднелись полупрозрачные остывшие жалкие тельца резиновых изделий, с вытекающим и засыхающим их содержимым на разных стадиях вытекания и засыхания. К останкам ваших с Чайкой неродившихся детей в сжатые сроки были протянуты транспортные коммуникации муравьёв. По-видимому, из-за обилия провианта в муравейнике уже наступила эпоха шведского социализма...
        ...А на окне, за решетчатой занавесью из серого тюля, невозмутимо-цинично взирало на ваши безмозглые гидравлические безобразия алоэ. Вечное гребаное немытое алоэ. Готическое растение, которое некогда стояло в Душанбе на каждом окошке. Зачем? Почему именно алоэ? А йух его знает, товарищ майор. Колонизаторы края заодно с полезным инструментарием тащили сюда из России разную дрянь... Стою у аналоя, грущу про всё былое. Прости меня, алоэ! Прекрасно ты как Хлоя! Красива твоя хвоя!..
      ... Мой хронический друг Мистер Кайд в лучшую свою пору, а именно — тогда, когда еще не корчил из себя непонятого гения, а любил здоровую эротику (причем, чаще всего это получалось у него взаимно) и с энтузиазмом лабал в замечательном вокально-инструментальном ансамбле "Звуковая Артель", почему-то считал слово "блядь" оскорбительным для собственного слуха и слуха самих девушек. В одной из песен он даже восклицал с возмущением "Ну кто посмел эту девушку так назвать?" Отчего у окружающих создавалось впечатление, что водится Константин исключительно с особями вышеупомянутой породы. Юный музыкант был настолько озабочен идеей защиты знакомых девушек (среди которых, к слову, были и проститутки) от позорящего их честь эпитета, и так много разглагольствовал об этом в присутствии самих девушек, что всем становилось очень неловко. Это приводило к разного рода конфузам и некрасивым движениям в среде тусовки. Делая вид, что внимательно слушают Костины 12-струнные страдания, гёрлы принимались что было сил зыркать по сторонам, прикидывать, соображать, мысленно оценивать друг дружку. М., определенно блядь, думала девушка Н. А С., интересно, блядь или не блядь? А? Безусловно, Л. блядь. Насчет И. не знаю, но, скорее всего, она тоже. Интересно, считает ли Костя и меня блядью? Считая себя джентльменом, Кайд был готов вызвать на дуэль любого оскорбителя дамской чести. Что отнюдь не приводило в восторг звезд нашего внутритусовочного гарема. В конце концов, дела с моралью у нас, у мужиков, обстояли не хуже и не лучше, чем у нашего женского контингента. Эта непонятная при таком образе жизни брезгливость Кайда, его панический страх сделать женщину беременной или, хуже того, "жениться на бляди", создавали ему среди артельского девичества ореол мрачноватого лицемера-женоненавистника. О многом могпи поведать дотошному фрейдисту стены и потолок его спальни, сплошь обклеенные безвкусной голливудско-плейбойской квазипорнухой. Вид весельчака и балагура никого не мог обманывать долго. Как призналась мне в приватной беседе одна наша общая с К.К. девица, "ему от нас, от женщин, только одно нужно". Она была потрясена тем, что Костя трахнул ее в первую же ночь знакомства. "Ну, я понимаю, в третью. Ну, во вторую еще можно... Но чтобы в первую!.." Я стыдливо молчал, имея за собой гнусную привычку совращать девушек без лирических отступлений. "Он думает, что я обыкновенная блядь!" — воскликнула жертва Костиной похоти. И я не мог не удержаться, чтобы не сказать ей с чувством: "О нет, ты — необыкновенная!.." Она оценила мой юмор. Я ею был вознаграждён ею самой.
        А Кайд продолжал безумствовать как в танце Зебо, сочиняя песенки типа "Поэт и блудница", "Потом мы сели на иглу..."(на стихи Р.Бернса). Похоже, если бы "Звуковая Артель" имела популярность и влияние сродни "Битлз", блядству вскоре был бы положен предел не только в радиусе слышимости голоса певца, сравнимого по мощности с шипением пришедшей в ярость королевской кобры.
        Устав от особенно занудливых в узком кругу застольных проповедей Кайда на тему борьбы с теми, кому не нравится слово "блудница" (кстати, одна из любимых героинь моего друга — библейская тусовщица Мария Магдалена), стоическая женщина А., после третьей бутылки леденящего душу басмаческого напитка "Араки руси" (что в переводе иногда означает "водка русская"), с поистине иудейским пафосом воскликнула в присутствии "блядоборца" Кости: "Да, я — блядь, и горжусь этим!" Она была очень крута, наша А.. Видимо, нашей с мистером Кайдом общей бедой было то, что мало попадалось в наши задубелые от присохшего семени желтовато-серые простыни-неводы крутых бабенций. Что ж, каков рыбак, таков и его улов. В конце концов, кто мы были такие? Вечно пьяные, вонючие, глупые, не знавщие элементарных основ сольфеджио и таких основополагающих азов гитарной грамоты, как "пальцовка" (расположение пальцев левой руки на грифе во время звукоизвлечения) и "цифровка" (цифровое обозначение исполняемых аккордов и звуков, придуманное для чтения нот дебилами), рок-музыканты из заштатного среднеазиатского кишлачка.
        Нас обоих отличала кактусообразность. И женщины наши были похожи на почти бесполезные, но неплохо защищенные полуколючками растения алоэ. Все окна моей квартиры были заставлены горшками с этим растением. Невежественные ботаники с купленными и крадеными учеными степенями утверждают, что алоэ как вид крайне редко цветет в условиях комнатно-горшечного содержания. Мои алоэ цвели регулярно дважды в год. Одна дура сказала, что в моем доме какая-то особая энергетика, оттого и цветут. Но мы с моей бабушкой (Ом мани пад ме хум хри! ей) знали истинный секрет растительного счастья. Мы поливали цветы питательным раствором особого состава, секрет которого в нашей семье передаётся из поколения в поколение.

 

 

92. ФИЛОСОФСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

        Три дня, окрашенных в золото с багрянцем и лилово-изумрудные фисташковые цвета, вы в компании с РЗ и его женою, Кайдом и Сэби, провели в безлюдном санатории в ущелье Ромит, на берегу бурливого Кофирнихона. Погода была изумительно тихая и теплая, несмотря на начало ноября, и деревья еще не были голыми и лысыми. Ваши походы за реку — прогулки по огромным горбатым многосотметровой высоты травянистым предгорьям под сенью пасмурной близких прореженных слабым осенним солнышком туч — потом долго еще снились тебе в снах.
        Чайка была счастлива — в ее родном Подмосковье в эту пору задувал стылый ветер со снежной пылью...
        Когда спускались по крутому склону, Рома злился на Зарину, за ее неловкость и полную неприспособленность к альпинизму. А ты завидовал почему-то им обоим. Наверное, ты был влюблен в жену друга.
        ...Она ела облепиху прямо с ветки дерева, одиноко стоявшего на крутом склоне, грациозно привставая на носки цветастых кроссовок, ты сидел поодаль, курил и любовался нестерпимой красотой неба и гор вокруг. У подножья, за рекой, в сгущавшихся сумерках появился огонек — Кайт с Сабиной запалили костер, чтобы согреть ужин... Время от времени маленькая обжора оглядывалась , чтобы улыбнуться тебе — глазами и ртом, по-детски перепачканным оранжевым соком ягод. В эту минуту в 25-летней хищнице проступили черты невинной девочки-лолитки... Но, если бы ты внимательно присмотрелся тогда, заметил бы, что улыбка ее довольно-таки фальшива. Вы пели с интервалом в малую секунду. Но ты сам уже утомился от собственной принципиальности. Во всем — в музыке, в жизни, которая была лишь фоном для музыки. Это была игра, вы оба по опыту знали, что идиллия скоро кончится. Когда становится слишком хорошо, это верный признак того, что скоро всему хана. Московская девочка напитывалась среднеазиатской экзотикой в компании красивого, умного и во всех иных отношениях приятного молодого мужчины. Простите за банальность.
        Вы провели три дня и три ночи в горах. И не было меж вами битв телесных. Лишь сон в объятиях друг друга. Лишь нежный поцелуй. При виде красоты мира Божьего самая мысль о страстях казалась пустой и глупой. Любовь в душе была такой огромной, что вас переполняла без того...
        Когда вы утром возлежали на песке у берега из гальки разноцветной, в тени прибрежной ивы, прикрыв глаза от слепящих знойных склонов заречных гор, по вашим, в песок зарывшимся ногам скользнула по делам своим царица этих мест — огромнейшая кобра. И вы не испугались — все было слишком сказочным, чтоб верить в это и бояться. От наслаждения вы молчали. Трансцендентальный рай.

        Белая Чайка подобна мимолетной птице, замеченной человеком, вечно сидящим у лона вод. Ее полет стремителен, но след, оставленный на сердце наблюдателя, сравню с теплым угольком в глуби дремлющего костровища. Он там! Ом рам!

 

 

93. НА КРУГИ СВОЯ

        Примерно год спустя тот рай сгорел дотла в огне войны.
        Спустя год все изменилось — Белая Чайка вернулась в свои полуночные дали, где она перестала быть вольной птичкой, вы с Кайтом уже не были вместе, и Ебнашуд был далеко.
        Спустя год, в эти же дни вы с Ромой сидели в ледяном Петербурге, на Пушкинской, 10, в кухне у Юрия Шевчука, и внимали значительным словам мэтра под аккомпанемент блинчиков с кофем, которые изготовляла поточным способом длинноногая блондинка в мини-юбке, по имени Света.
       — Она тоже... поэтесса... — сказал тебе, весело подмигнув, Юра Шевчук.
        И вы сидели на легендарной кухне, стены которой были пропитаны табачным дымом и сумасшедшими петербургскими идеями ("Давно пора построить над Питером стеклянный колпак и засадить Невский финиковыми пальмами. А на Марсовом поле устроить джунгли с тиграми и слонами. А еще — переселить сюда миллион эфиопов. Через 50 лет у нас в городе будет 40 тысяч Александров Сергеичей Пушкиных!"). Вы слушали глупые байки, и — снова верили, что все будет так, как вам того захочется. И — что измен не будет. Глупые беззаботные тридцатилетние мальчики.
        Но куда там! Все прежние расклады разбрызгались на тысячи осколков. И что ни день, то — новый оборот необъясненного калейдоскопа.

 

 

94. КАК МЫ ЕХАЛИ

        Далась вам эта Чайка Белая! Любви искусственно взращённый огурец давно уж послужил закуской — там, на ночной дороге в Ебнашуде, в компании невменяемых друзей — Вовки-писателя, Хоттабыча и Кайта. В салоне белых "Жигулей", принадлежавших редакции самого южного на свете литературного журнала на русском языке. Когда под возбужденный гомон ты пил из общей фляги чистый спирт, — чтобы дорогу лучше видеть. И руль был мал, и легок как китайский веер, дорога серая полночная пустая средь рано умерших домов с горы петляла, и в этой змеевитости ты ощущал зачем-то шоферский глупый сумасшедший юмор — вопрос "доедем ли?" отсутствовал, во всем разлито было чувство колдуна, уверенно сзывающего бурю — из миллиарда молний ни одна не обратится против господина, поскольку провокатор вечно цел. Ты знал, что плагиатор Кайт, и достоевский Вовка, и внутренненачитанный Хоттабыч не видят странной твоей песни, рожденной в этой гонке без ветрил по мертвому военному багдаду — "Я не один" (она жила в альбоме "Кто-то..." — как семимесячная дочь). Нет, песня родилась намного раньше — но откровеньем стала (для тебя и Бога) спустя почти сто лет, когда вы были на Нагорной (то ль проповедь, то ль улица — Бог весть...), в одной из частых экспедиций в автомобиле пьяной ночью.
        Тоска — она была столь сладкой, что ты завывал в большую кварту с урчанием мотора и машинально переключал рычаг коробки скоростей, и слезы щекотали подбородок, заросший щетиною от многодневных путешествий по дебрям умирающего города. Я чувствовал его смерть. Я прощался все эти долгие ночи и месяцы с городом. И все никак не мог насытиться прощанием. Город рассыпался в песок под колесами моего автомобиля. По отношению ко мне он вел себя как мертвецки пьяный друг. Я переставал чувствовать его и видеть его лицо. Словно бы он отсутствовал. Ни жив, ни мертв. Нас обоих еще могла спасти любовь.
        Нам обоим было просто необходимо в срочном порядке ну хоть во что-нибудь поверить или в кого-нибудь влюбиться. Причем, самым архинаикрепчайшим образом. Иначе — просто смерть.

 

 

95. РАДОСТИ АЛКОГОЛИЗМА

        Господь вас, видимо, щадил, и спящий мир любезно представлял косящим взорам фар свои неясные оцепеневшие красоты. Ты вел уютный ваш ковчег к полночному причалу — гараж был в пазухе Путовского моста (там, где теперь могильник тайком расстрелянных людей). Друзья давно уже лежали в бетонных кельях июлем спящим дышащих квартир, рассеянных по лику города, а ты свистел по глади вспученной Путовского проспекта, с метавшейся от 90 к 110 стрелой спидометра за пыльной пеленой из плексигласа. И, завернув под мост направо, потом еще направо за мостом, потом еще направо, влетал с уже молчавшим мотором в гаражный двор на скорости огромной, с тем, чтобы дать по тормозам рисково и точно в десяти сантиметрах от бетонной стены остановить автомобиль и выпасть на асфальт с переднего сиденья, припасть щекой к поверхности асфальтово-холодной и, улыбаясь нежно, подремать те полчаса, что надобны, чтобы суметь подняться и отпереть гараж, загнать туда коня и вывести складной велосипед. И — подниматься в гору, катить минут пятнадцать по центру города, мимо бетонных нор ГАИ — и в час Быка со сна сердитый Бублик вам отпирала тысячу замков, засовов и цепочек, глядела тысячью глазков и пропускала внутрь.
        И, падая в одежде на матрас, лежащий на полу в твоем Ангаре, ты, подмигнув нетрезвенькой луне, мгновенно засыпал, с улыбкой, зная, что утром снова будет счастье бытия, где непонятно, что — стихи, а что — предмет...

 

 

96.СМЫСЛ

        Уже тогда ты знал, что будет скорбный день в какой-нибудь несчастливой России — и ты потратишь целый, может, вечер, чтоб описать минувшие деньки. Но не затем, чтобы воспеть былое. А просто так — чтоб не забыть себя.

 

 

97. SENTIMENTALISSIMO

        Те несколько десятков песен, что составляют созвездие по имени "Z.А.", подобны фрагментарным телеграммам. Нехитрые эпистоли, которые не могут хотя бы приблизительно составить картину бытия. Искусственного, иллюзорного, счастливого бытья.

 

 

98. РЕФЛЕКСИЯ

        Дитя, завидуя, что у тебя есть Это, старалось выучит скелет твоей гитары. Усилие слепца. И счастие оно, нет, не смогло схватить за жабры — и мечется теперь, пытаясь встать на путь торговли. Ты пукаешь презрительно губами при слове "деньги". Он - утюгом разглаживает эту дрянь, и приглашает угостить тебя пивком бесплатным, чтоб приобщиться к чистому искусству. Но к грязи чистота не прилипает. Твой ученик тебя давно продал. А сам-то чист ли ты? А кто из нас не стал предателем? Один лишь только ты. Один лишь только ты? Твой Первый Гуру также ренегат. Он буржуа теперь — былой маляр свободы! И он теперь вдали. И от себя. И — от Дали. Поэт, он пишет прозу маслом. И масло стало масляным теперь. А твой единый грех — что ты еще живешь. Нет мужества в тебе — уйти, допев слова последнего альбома. Нет силы врать, а значит — силы жить. Одно желанье — счастья! И, кажется, твои проблемы временем решатся. Поэт и жизнь дают в итоге смерть.

 

 

99. САМОСУД

        Удел пустопорожнего писательства — когда ты ничего-то не построил в жизни, и вот пытаешься разубедить себя и всех других в обратном — на бумаге. Тебя так искренне пожалел Евгенька-композитор, считав случайно ваши пописульки: "John! Зачем ты это пишешь? Ведь это никому не нужно?" Добрый хороший мальчик.
        Творчество и любовь не нуждаются в оправдании.

 

 

100."ОБИДКИ"

        Осенью 92-го вы с Ромой совершили путешествие по маршруту Пензас— Москва— Вологда— Петербург— Вологда— Москва— Пензас. Эпицентром этой поездки в попытке завязать нужные знакомства в музыкальных кругах было свидание с Ю. Шевчуком и вручение ему расписного узбекского кинжала (с посвящением мэтра в "испанские летчики"), кассеты с записью двух ваших альбомов (бедный слухач Юра!) и журнала "Памир" с несколькими твоими и Кайта стихотворениями. Ты, разумеется, не предполагал тогда, что уже через полгода вы поделите аппаратуру вашей студии, разойдетесь, и Рома, подсчитав, как он говорит, «баланец», припомнит все съеденные тобою в