Александр Анашевич
Печальные уроки Серафимы

Урок первый

С е р а ф и м а. Демоны внутри меня. Один, самый большой, в голове,
еще в сердце, еще там, в глубине, во влагалище. Хочу быть певицей,
петь, ходить в красивых платьях ручной работы, на которых швов не
видно. Когда одна - подражаю певицам, двигаюсь как они, как они
открываю рот, танцую, вскидываю руки. Радуюсь так, как будто смерти
нет и нет ее предвестий. Как Саломея. Когда одна, демоны
просыпаются. Гонят по городам, как цыганскую дочь. Пьют мою
цыганскую кровь, едят мои слова, свои выплевывают. Боюсь, что по
ночам становлюсь другой, страшной, злой, безумной. Выбегаю на улицу,
хожу меж людей, убиваю. Ведь если можно разума лишить, можно лишить
и памяти. Вчера ходила с ножом, представляла себя сумашедшей. Надо
все уметь, всему учиться. Как Мерелин, как Марлен. Золотые
колокольчики над моей головой звенят, зовут: поднимайся, иди, лети
сюда. Как взлететь, сдвинуть парализованые ноги. Как взлететь,
когда демоны внутри. Тянут вниз, приковывают к земле, камни
вкладывают в руки. Другая, тургеневская - уже бы заплакала, а я
хожу, улыбаюсь, говорю всем:"Не волнуйтесь, не беспокойтесь".


Урок второй

С е р а ф и м а. Все любовники ожили, расправили окаменевшие руки.
Любовные сети плетут, расставляют. У меня ладони мокрые, лоб
холодный. Заболела, забыла выпить таблетки. Георгий всю ночь стоял
под окном, плакал, звал, гворил:"Серафима, я три дня дежурю под
твоим окном, дай воды. Сегодня утром шел снег. Может впустишь,
согреешь, чаю нальешь?" Михаил три дня звонил, телефон дымился. Не
брала трубку, прятала аппарат под подушку, потом выкинула в окно.
Школа была для меня адом. Потом долго снилась по ночам, будто я
забыла выучить урок, а звонок звенит и надо идти в класс. В страхе,
в панике грызла ногти, рисовала на крышке парты безруких людей и
русалок. Бог накажет нас за каждую гнусную мысль, за каждое
отвратительное слово, за каждую соринку, брошенную на землю. Хранит
ли он меня, прощает ли мне маленькие шалости. Смотрит, следит,
умиляется? Василий написал письмо. Сто писем прислал за неделю.
Почтальонка плакала, стояла под дверью. Разрешила ей умыться, смыть
размазанную косметику. Напоила чаем, читала вслух пятьдесят восьмое
письмо. Почтальонку зовут Нина, у нее ребеночек от негра, скоро
пойдет во второй класс. Одноклассники смеются над ним, заставляют
тереться мочалкой. Плохо ей без мужа, мальчик вырастет
неврастеником. Уговаривала меня написать ответ Василию. Говорила,
что сама напишет, вложит в него всю свою нерастраченную любовь.
Последнее время живет между домом, почтой и церковью. От всего бы
отказалась, если бы вот так - сто писем в неделю. Я извинялась, мне
неловко, такие неудобства, целая сумка писем, без усилий не
поднимешь, просила взять денег за муки. Уж какие деньги, спасибо,
что прикоснулась к настоящей, огромной любви. А я думаю, если бы
Василий вкладывал в каждый конверт по одному доллару, я бы не
голодала, купила свинину, рис - приготовила бы плов. Еще красного
португальского вина в овощном напротив, и настоящего немолотого
кофе, и французских сигарет.



* * *

Г е о р г и й. Серафима, я три дня дежурил под твоим окном. Сегодня
утром пошел снег. Я не боялся замерзнуть, я боялся, что ты
сломаешься, впустишь меня и я буду разочарован твоей мягкостью,
твоим состраданием. Я не хочу, чтобы ты жалела меня как женщину, как
младенца. Я слишком гордый, мне не надо подачек. Я хочу, чтобы ты
была со мной настоящей, живой, без маски, без грима, без платья.

С е р а ф и м а. Георгий, я старше тебя на девятнадцать лет. За всю
жизнь у меня было сто семнадцать мужчин и ничего кроме жалости в моем
сердце не осталось. Я старая, разве ты не видишь моих морщин, моих
высохших рук, моего старомодного гардероба. Сегодня девушки ходят на
высоких каблуках, в коротких юбках. У меня нету такой одежды. У
меня нет даже модной бижютерии - только золотые серьги-гвоздики и
черное агатовое колечко на безымянном пальце.

Г е о р г и й. У тебя будут и камни, и золото, - я об этом думал,
пока томился у тебя под окном. Когда я там стоял, в первый день ко
мне подошли милиционеры. Они приняли меня за маньяка. Они били меня
по печени и выворачивали руки, отняли паспорт. Потом, на второй
день, ко мне подошли пьяные мужчины, твои соседи. Они требовали у
меня деньги, двое держали меня, а третий шарил по карманам. Нашел
один доллар и сказал: Жаль, хватит только на мерзавчик. На третий
день, уже ближе к ночи, с китайскими фонариками в руках ко мне
подкрались пионеры. Они играли в военные игры. Эта была их
подготовка к войне. Я не дал им сигарет, хотя они просили, а потом
требовали.

С е р а ф и м а. Ты зря мучил себя все эти три дня, вообще подходил к
моему дому. В нем живут только старые девы, сумашедшие, фурии, синие
чулки и детоубийцы. И я одна из них: только себя люблю, только своим
потакаю прихотям.


* * *

С е р а ф и м а (поет)
Куда солдаты едут в большой машине?
Солдатские грустные песни поют, фальшивят.
Сержант впереди молодой, красивый.
Крысы снились ему ночью, красавицы, чужие письма.
Ему самому никто не пишет.
Думает об этом, тяжело дышит.
Ему самому смелому доверили все знамена.
Несет их на вытянутых руках, пальцы замерзли.
Над ним, над самым добрым, над самым смешным все смеются.
Шакалы цепляются зубами, стервятники подлетают, клюются.
Хотя пуля еще не долетела и сердце его бьется.


* * *

М и х а и л. Почему ты ушла от меня.

С е р а ф и м а. Потому что ты бил меня. Я не люблю, когда мужчины
доставляют мне физическую боль.

М и х а и л. Раньше ты это любила.

С е р а ф и м а. Это было раньше. Все меняется.

М и х а и л. А что ты любишь сейчас. Хочешь я буду целовать тебе
ноги.

С е р а ф и м а. Не надо. Ты плохой любовник. Давай сыграем в
шахматы.

М и х а и л. Я достану нож и стукну тебя ножом.

С е р а ф и м а. Любая смерть должна иметь смысл. Я не из тех
девушек, которые бессмысленно расстаются с жизнью. Не то, что с
жизнью, с любым пустячком, даже с незаметной ниткой, прилипшей к
платью. Жаль любую вещицу, каждый сломаный каблук наградила бы
медалью, каждой шляпке, съеденную молью сложила бы оду, каждой
оторваной пуговице поставила бы памятник. Я не мелочная, не
фетишистка. Просто дорожу своим мирком, который сама сколотила,
собрала. И я хочу, чтобы ты не лез в него, не совал свои руки. Живи
сам, как хочется, будь самим собой, но не вытирай об меня ноги.
Если хочешь убить меня - убей. Это будет, по крайней мере, честно.

М и х а и л. Ты очень странная. Я не видел раньше женщин, похожих
на тебя, произносящих такие же странные слова.

С е р а ф и м а. Это потому что только у меня есть черное кольцо,
которое я ношу на безымянном пальце. Тот, кто его носит, смотрит на
мир другими глазами.

М и х а и л. Как оно попало к тебе?

С е р а ф и м а. Это грустная история. Сто лет назад оно
принадлежало одной певице. Она умерла, упала из окна. Колечко снял
полицейский и подарил своей жене. Та стала блаженной, ходила по
городам, называла себя Блядью Вавилонской. Она была невменяемой,
колечко обронила. Прикатилось колечко к цыганке. Цыганка над ним
шептала, пыталась забрать себе его силу. Потом отчаялась, продала
богатой полячке. Та была ведьмой, хранила кольцо, прятала его то
под языком, то во влагалище. Но не уберегла, прокляла саму себя,
сгорела от собственной порчи. Я же подобрала его на улице, на
площади, посреди города. Оно само нашептало мне свою историю,
показало свою силу. Отнять его у меня можно только с моей рукой,
только с моей головой.

* * *

В а с и л и й. Я говорил с нашими детьми, проведал их. У младшего
было воспаление легких, месяц пролежал в больнице, осунулся. У
старшей есть жених, собирается замуж, просила не приходить на
свадьбу.

С е р а ф и м а. А я была в церкви. Видела там почтальонку Нину с
ребеночком-негром. Она его покрестила, учила молиться Богу. Я
подарила Нине большую фарфоровую чашку, чтобы поила своего негра
молоком.

В а с и л и й. С тех пор, как ты стала носить свое кольцо, очень
изменилась, я тебя начинаю ненавидеть. Сердце твое больше ничего не
чувствует.

С е р а ф и м а. Наооборот, оно стало более чутким. Только очень
сильная любовь может войти в него. Даже от самой большой любви
сердце мое не разорвется, не разлетится на куски. А колечко мое
пусть тебя не мучает, тебе его не отнять, оно вросло в мою руку,
оно часть меня, питается моей кровью. Потрогай: оно теплое, живое,
даже жилки пульсируют. Умрет вместе со мной, сгинет, сгниет в
могилке.

В а с и л и й. Кто ты, Серафима? Почему я раньше не видел черную
дыру внутри тебя? Эта бесконечная звенящая пустота засасывает с
головой. Почему я не видел всех черт диких животных, собранных в
тебе? Ты и змея, и шакал, и волчица разом. Рычишь, извиваешься,
преследуешь. Почему я не видел всех твоих болезней, твоих пороков.
И алчность, и сумашествие, и слепоту. Они ведь снаружи, не надо
копать в глубину. Мог бы догадаться: один глаз у тебя пустой,
другой кровяной.

С е р а ф и м а. Безумец, я знала, что гашиш не даст тебе пользы.
У тебя нету воли. Гашиш съел твой мозг. У тебя в голове рисовый
пудинг. Я бы могла догадаться, ведь видела твою ладонь. Линии у
тебя как пунктир, как пересыхающие реки на карте - и есть они, и
нету их. Я вижу тебя, но тебя нет.


* * *

М и х а и л. Я любил в Серафиме ее грудь. Ее огромную, необъятную
грудь. Чтобы ее всю покрыть поцелуями, требовалась не одна ночь. На
ней можно было спать, в ней можно было задохнуться.

Г е о р г и й. Мозги мне в Серафиме нравились. Такой женщины, как
она, я никогда не встречал. Столько ума, столько рассудительности.
В ста женщинах разом столько не сыскать. Столько ума будет в ста
мужчинах.

В а с и л и й. Я серафимины руки любил. Любил их целовать,
прижимать к лицу.

М и х а и л. Нас здесь трое. А ведь есть еще мужчины, которые
любили остальные части тела Серафимы. Ее ноги, глаза, сердце,
живот, пальцы, волосы... Где они, живы ли, где закопаны. Сотни
мужчин, сотни могилок. Серафима над ними, как Дух. Ходит, топчет
ногами.

.................................................................


М и х а и л. О чем могут говорить мужчины, собравшись вместе?

В а с и л и й. О женщинах, о деньгах, о спортивных играх.

М и х а и л. Нет, все это грех. Они ничего не могут сказать друг
другу. Они должны молчать, чтобы не портить воздух своими словами.
Это, потому что все мужчины мертвы. В каждом сидит демон. Это
демоны говорят, а не мы. Ад движет нашими губами, языком,
пропускает воздух сквозь гортань. Лучше молчать, не открывать рта.

....................................................................

Г е о р г и й. Жалко Серафиму. Она одна. Никто ее никогда не
поймет, не сможет защитить, спасти. Она одна сражается. Хватит ли у
нее сил, хватит ли оружия.

В а с и л и й. Я хочу написать ей обо всем этом в письме.
Успокоить, что-то подсказать, объясниться в любви. Быть может мои
письма хоть как-то разбавят ее одиночество.

Г е о г и й. Жалко, жалко Серафиму.



Печальный цитатник Серафимы ( для зрителей Серафимой
воспроизводится фрагментарно, либо не произносится вовсе)

заебися пахнет пися ведь на то она пися чтобы пахнуть заебися
всю ночь качались камыши мы наебались от души ты сказал мне это
ландыши но ты меня не проведешь ведь хуй на ландыш не похож
пиздарики на воздушном шарике
алло хуев тебе кило
мудачок с таврической хуек галапогоский
пиздакрянулася (упала со стула)
на хуя козе баян чтоб порвать его к хуям
не ссы в муку не делай пыли
пиздапротивный товарищ (про василия)



* * *

П о ч т а л ь о н к а Н и н а. Я расскажу вам эту жуткую историю.
Мне рассказала ее Серафима. Спросила у меня: "Ты, Нина, могила?" Я
сказала: "Могила", - но как такую тайну и не рассказать. Так вот
наш городок называется Ерофей Павлович. Хотя он не очень населен:
один магазин, школа и больница, где все разом - с царапинами,
переломами и новорожденными. Но мы здесь живем и поэтому будем
считать эту забытую Богом дыру городом. Серафима у нас служит в
школе учительницей и считает себя принцессой. При этом получает в
своей школе жалкие копейки, на которые покупает всякие мелочи, в
том числе фруктовые пирожные в кондитерской. Надо сказать, что у
нас в Ерофее Павловиче пирожные делают отменные. Из слоеного теста
со сливочным кремом. Мы живем рядом с Китаем. Китайцы в большом
количестве бродят по городу, торгуя всякой китайской дребеденью,
либо методично следуют на железнодорожную станцию, где отыскивают
свой поезд, который увозит их на встречу новому русскому
покупателю. Однако китайцы фруктовые пирожные не едят и поэтому
Серафима совершенно благополучно каждую божью пятницу покупала
четыре пироженных - два из слоеного теста, два из песочного и шла
восвояси, нагруженная покупками, тетрадками и еще Бог знает чем,
мало что таскает за собой в своей многострадальной сумке одинокая
женщина сорока трех лет. Об этом могу знать только я, такая же как
она. Если угораздит местного вора, который и карманник, и домушник,
и мокрушник разом, отобрать у Серафимы в темном углу ее
замечательную сумку, что он отыщет в ее недрах, в потайных
карманах, на самой глубине. Много чего, но поверьте, ничего
порочащего он не откопает. Ничего, что могло бы кинуть тень на ее
запятнанную репутацию. Слава Богу, никто никогда на Серафиму не
нападал, не доводил ее до истерики своими грязными приставаниями и
личного имущества не отбирал. Поэтому Серафима до сих пор ходит
степенно, назад не оглядывается и наблюдает жизнь с более светлой
стороны, чем все остальные. А вот теперь я расскажу, что делала
Серафима, будучи одинокой и беспредельно томной дамой, добравшись
до своей уютной квартирки с комнатой пять на четыре, с балконом и
цветами в плошках. Нет, она не кидалась кипятить чай и поедать в
гордом одиночестве свои пирожные. Она аккуратно складывала
покупки в холодильник и начинала ждать. Она была принцессой, а
всякой принцессе на роду написано сидеть и ждать своего принца на
белом коне. И надо сказать, принц имелся и приезжал каждую
субботу. Именное ему и предназначалось кадждое второе пирожное в
серафимином холодильнике, запрятанное в картонную коробку,
чтобы за ночь не заветрило. Принца звали Владимир и приезжал он на
своем зеленом "Москвиче"не известно с какой стороны. То ли из
Сковородино, то ли из Тупика, то ли из самого Нерченского Завода.
Серафима никогда принца о его родине не расспрашивала, не лезла в
душу и принимала его таким, какой он есть. Владимир платил
Серафиме за это, а может и за что-то другое, своим вниманием, и,
скажу прямо, горячей любовью. Серафима была благодарна судьбе за
это, и ничего большего от нее не требовала. Вот так счастливая
Серафима жила и не знала какую злую шутку выкинет с ней Владимир. Но
обо всем по порядку. Познакомились они несколько месяцев назад,
когда Серафима, поддаталкиваемая перстом судьбы, отправилась
отдыхать на берега Амура. Именно там, где Шилка вливается в Амур,
в этом месте символического совокупления двух водоемов, в этом
оазисе, в этой лагуне Серафима и повстречала Владимира, также
пожелавшего расслабиться и насладиться природой. С тех пор каждую
субботу ровно в три часа дня Серафима выскакивала на балкон в
полной уверенности, что увидит милый ее сердцу зеленый "Москвич",
который был всегда пунктуален и никогда не опаздывал. Будь на улице
гололед, град или политический переворот. Знала ли Серафима в те
моменты, с какой жизненной несправедливостью в скором времени ей
придется столкнуться? Но похоже, что женская интуиция ее подвела, а
быть может у этой интуиции не существовало серьезных причин для
того, чтобы беспокоить свою хозяйку. Настало время мне рассказать о
самом Владимире. Был он довольно прижимистым мужчиной с большим
жизненным опытом и своими специфическими взглядами на происходящие
в мире события. Общаться с Серафимой ему было интересно и трудно,
потому что женщиной она была непредсказуемой, умной и знала гораздо
больше исторических фактов, чем он. Умная она не потому, что
выучилась на учительницу, а потому что так Бог распорядился. Вот
так неделя за неделей встречались Серафима с Владимиром и хоть
говорили мало, были счастливы. В особенности это можно было сказать
о Серафиме. А вот чувства другого персонажа этой драмы останутся
для меня навсегда тайной. Тем неменее, пока над нашим городом
сгущались черные тучи, пока судьба-злодейка плела свои интриги,
Серафима проверила все школьные тетрадки с диктантами, при этом
двоек не поставила, хотя на то были полные основания. Когда
перевалило за полночь, Серафима отправилась в свою колыбель, на
свое ложе, где сомкнула уставшие от разглядывания орфографических
ошибок очи. Как раз во сне утомленной Серафиме было послано
последнее предупреждение в виде вещего видения. Но то ли Серафима
его не разглядела, то ли не зафиксировала, то ли не смогла
истолковать правильно, не только в тот день проснулась она веселой
и загадочной. Надо сказать, что в тихой и обидчивой Серафиме
таится вторая сущность. А именно сущность ведьмы. И это скрытое
ведьмачество, колдовской блеск, при желание, можно было рассмотреть
в то трагическое утро в ее распахнутых глазках, в самой их
глубине. Но никто тогда этого глубинного сияния не заметил, так
как не было трех часов и серафимины границы стояли не
нарушенными. Но открою тайну: я увидела ее глазки в понедельник, и
они были заплаканы и полны печали. Хотя, впрочем, какая в том
тайна. Нет ничего тайного и в том, что ровно в три часа того дня
Серафима, выпорхнувшая на балкон никакого зеленого "Москвича" не
увидела. Не заметила она его и через час, даже когда перевесилась
через перила, а потом вышла на улицу и обошла вокруг пятиэтажного
дома. Она даже сходила к дому напротив, построенному по типовому
проекту, а потом спросила у соседки, не проезжал ли мимо той
такой-то автомобиль с таким-то водителем. Но соседка ничего не
видела, хотя судьба Серафимы ее интересовала, особенно та
сторона, которая была от нее сокрыта.


Урок третий

С е р а ф и м а. Как вы понимаете, я глубоко несчастна. На это у
меня есть масса причин. Я одинока, могу говорить только сама с
собой. Некому мне доверить свои тайны. Не с подругами же делиться.
У меня нет подруг, но даже если бы и были, слова бы не сказала.
Лучше в колодец крикнуть или с зеркалом поговорить. У меня много
мужчин, но у мужчин нет ушей. У них нет ни ушей, ни языка. Это
женские органы. Я бы говорила с животными, но животных я ненавижу.
Была б молодая, было бы мне девятнадцать, все было бы по-другому.
А какие могут иллюзии в сорок три. Какие могут фантазии, надежды.
Диета, книги, немного покурить, немножко пива - все что осталось.
Быть может, это климакс? Нужно почитать справочник, узнать какие
бываю симптомы. Катись, колечко, я отпускаю тебя. Не знаю куда
выбросить тебя: в форточку или в унитаз. Будешь катиться, плыть,
многое увидешь. Поговоришь с крысами обо мне на своем каменном
языке. А я сделаю добрые дела: напишу Василию и отнесу Нине старую
шерстяную кофту. Пусть ходит в ней церковь, греет косточки. Может
помолится за меня Богу и негр ее помолится за меня. Мусорка во
дворе пылает, цветет. Будет гореть, чадить всю ночь.

(поет народную песню): "Я институтка, я фея из бара,
я черная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины - моя атмосфэра.
Привет эмигранты, свободный Париж!
Мой отец в Октябре убежать не успел
от пожара войны и предательских стрел.
У отца моего была масса причин
любить падших женщин и черных мужчин."

(Серафима замолкает, сидит, думает и прислушивается к каждому
шороху. Сидит монументально так, как будто нет в ее жизни
счастья и никогда этого счаcтья не было.)

ЗАНАВЕС.



Постановщику

Я люблю и храню мою статичную героиню и не хочу заставлять ее
много и резко двигаться. Мои самые дорогие мизансцены: Серафима
сидит на стуле и молчит; Серафима стоит, смотрит, падает, как
подрубленная. Милый, милый постановщик, спасибо за терпение, но
помните, нам не следует учить зрителей жить. Пусть Серафима
падает со стула. Падает и падает, ведь ей никогда не достичь
равновесия в этом мире.

в Читальню